И тогда я увидела, как Элина, стоявшая ближе всех к нему, что-то тихо сказала, наклонившись к его уху, и указала пальцем на один из мерцающих узлов на периферии схемы. Он кивнул, не прерывая потока речи, и его лицо, сосредоточенное и строгое, озарилось быстрой, почти неуловимой, но настоящей улыбкой. Улыбкой понимания, совпадения мыслей, профессионального резонанса. Она улыбнулась в ответ — такой же короткой, деловой, но искренней, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. И в этой микро-сцене, в этом мгновенном, беззвучном обмене, была такая естественность, такая глубокая, выстраданная правильность и… близость, что у меня в груди вновь сжался болезненный, тугой комок. Комок из стыда, тоски и той самой, отвратительной, дикой ревности.
Я хотела развернуться и уйти. Бесшумно. Не нарушать этот хрупкий, драгоценный момент. Не вносить своим присутствием, своим статусом, своим взглядом диссонаанс, который всё портил.
Но не успела.
Его взгляд, скользя по схеме в поисках следующей точки для объяснения, на секунду зацепился за мою фигуру, застывшую в затемнённом проёме двери. И всё изменилось.
Мгновенно. Словно кто-то выдернул вилку из розетки у сложнейшего механизма.
Сэм замолчал на полуслове. Вся его энергия, всё это титаническое напряжение ума и воли, которое он излучал секунду назад, — угасли. Как будто отключили экран. Всё движение, вся жизнь из него вытекла, сменившись знакомой, леденящей настороженной пустотой. Лаборатория затихла, люди обернулись, следуя его взгляду. Десятки глаз уставились на меня, а затем, почти рефлекторно, потупились. Воздух, только что звонкий от идей, стал густым, тяжёлым и невыносимо неловким.
Сэм медленно выпрямился, отстраняясь от голограммы, будто она внезапно стала раскалённой. Он сделал несколько шагов ко мне, его движения снова стали скованными, лишёнными всякой естественности. Он остановился в метре и склонил голову в том самом, безупречном, выдрессированном и оттого душераздирающем поклоне.
— Госпожа. Прошу прощения. Я… увлекся. Не уследил за временем. Вы… вы за мной?
Его голос снова стал плоским, безжизненным, голосом вещи, а не человека. И я готова была сгореть на месте от стыда. Испариться, чтобы только не видеть этих взглядов, полных смущения, жалости к нему и скрытого, немого осуждения ко мне. Судьи в лице этих людей, которые видели, кем он был, и теперь видели, во что я его превратила. Я снова всё испортила. Своим существованием. Своим непрошеным появлением. Своей неспособностью просто исчезнуть, когда это было нужно.
— Сэм, — прозвучало у меня хрипло, я с трудом выдавила звук из пересохшего горла. — Я… возвращаюсь в резиденцию. Просто хотела предупредить. Проводи меня, пожалуйста, до вездехода.
Он поднял голову. Его серые глаза, такие бездонные и умные, живые всего мгновение назад, теперь уставились на меня с немым вопросом и готовностью выполнить приказ. В них не было ни капли того огня. Только пустота. Я не могла этого вынести.
Повернувшись к остальным, к этим замершим, смущённым людям, я сделала попытку улыбнуться. Получилось что-то кривое, натянутое и совершенно неестественное.
— Господа, я рада была… познакомиться. Жаль, что не со всеми лично. Но у нас впереди, я надеюсь, не один день совместной работы. На сегодня я прощаюсь. Самуэль… вернётся к вам чуть позже.
Не дожидаясь ответа, не смотря больше ни на кого, особенно на Элину, я развернулась и почти побежала по длинному, сияющему коридору. Мне нужно было на воздух. Прочь от этих стен, от этого тяжёлого, унизительного молчания, от этого зеркала, в котором я видела себя монстром. Все мои благие намерения — дать ему свободу, пространство, шанс вспомнить себя — снова, в один миг, обернулись жалким фарсом. Я снова стала надсмотрщицей, прервавшей редкие, украденные у судьбы минуты нормальности. Минуты, в которых он был человеком.
Я выскочила на холодный, пронизывающий ветер взлётной площадки. Сиреневое небо уже потемнело до цвета чернил, усеянного чужими, слишком яркими и незнакомыми созвездиями. Подошла к самому краю, к энергоограждению, вцепилась пальцами в холодный, обледеневший металл поручня и просто стояла, глотая разреженный, обжигающий лёгкие воздух и пытаясь подавить подступающие к горлу рыдания. Слёзы застилали глаза, смешивая огни «Омеги» в слепящее, болезненное месиво.