Шаги позади. Быстрые, лёгкие. Он догнал меня. Раб, исполняющий приказ.
И прежде чем я успела обернуться или что-то сказать, Сэм, не глядя по сторонам, не обращая внимания на мелькающие фигуры дежурных техников, опустился передо мной на одно колено. Его голова была низко склонена, взгляд уставлен в серый пол площадки. Поза была безупречной, как на самой унизительной из церемоний представления собственности.
— Госпожа. Моя вина непростительна. Я забыл своё место. Позвольте искупить.
— Встать! — вырвалось у меня, и голос сорвался на крик, резкий, истеричный, полный такого отчаяния и бессилия, что эхо от него не пропало в рёве ветра. Я не выдержала, наклонилась, схватила его за плечи, пытаясь поднять, дёрнула. — Прекрати! Пожалуйста, прекрати это! Встань! Сейчас же!
Слёзы, которые я так отчаянно сдерживала, хлынули потоком. Тряся его за плечи, чувствовала как он напрягся от моего прикосновения, но не сопротивлялся, позволив поднять себя на ноги. Я не отпускала его, смотря сквозь водяную пелену на его бледное, абсолютно бесстрастное лицо.
— Сначала я хотела улететь, не говоря тебе ничего, — выговорила я, смахивая слёзы. — Просто уехать. Но потом… не знаю, что потом. Сэм, давай отменим это. Эти протоколы, эти коленопреклонения. Ты больше не должен этого делать. Прошу тебя. — Я сделала глубокий, рваный вдох, пытаясь взять себя в руки. — Аррион сказал… что у тебя здесь есть свои апартаменты. Я подумала… тебе, наверное, будет лучше остаться здесь. На несколько дней. Работать. Так будет эффективнее. Или… или нет? Ты… ты можешь сам решить.
Он смотрел на меня, и на его лице, освещённом холодным светом прожекторов, я увидела явственную, мучительную борьбу. Мой призыв к свободе выбора, к отказу от ритуалов подчинения явно конфликтовал с вбитой программой, с укоренившимся страхом и мучительной неуверенностью во всём, что касалось «хотения». Сэм смутился, опустил взгляд.
— Простите, госпожа. Я… Если позволите… Вы… — он замолчал, словно язык не поворачивался выговорить простую просьбу или принять дарованную свободу. Это было жутко. Я поняла. Пока что он не может просто «захотеть остаться». Ему нужно моё разрешение. Не приказ, но чёткое, ясное, недвусмысленное позволение, данное в рамках системы. Парадокс, из которого мы не могли вырваться.
— Всё в порядке, Сэм, — сказала я мягче, отпуская его плечи. — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько сочтёшь необходимым. Это не приказ. Это… разрешение.
Сэм рвано, шумно выдохнул, будто сбросив с плеч невидимую тяжесть. Он кивнул.
— Благодарю вас. Если я понадоблюсь вам… если что-то случится в резиденции…
— Я свяжусь, — перебила я. — Не переживай. У Кайла и Линн всё под контролем. Тебе нужно время. Чтобы… — я запнулась, не решаясь договорить «вспомнить, кто ты». — Чтобы помочь нам всем разобраться в этом наследстве.
Он кивнул снова, уже более уверенно. Затем проводил меня до моего аэрохода, где уже ждал пилот — молодой, серьёзный помощник Арриона. Сэм открыл мне дверь, отступив на почтительную дистанцию, но не кланяясь.
— Благополучного полёта, госпожа, — тихо сказал он.
— До связи, Сэм, — ответила я, и дверь закрылась с тихим щелчком.
Как только мы оторвались от площадки и взяли курс на резиденцию, я активировала режим полной приватности. Непрозрачная перегородка отделила меня от пилота, звукоизоляция включилась, окутав коконом тишины. И только тогда, в этой маленькой, летящей в ночной темноте коробочке, я позволила себе разрыдаться. По-настоящему. Не сдерживаясь.
Всю дорогу, все сорок пять минут полёта над тёмными, безжизненными на вид просторами Эклунда, я рыдала. Тихо, но истерически, давясь слезами и всхлипываниями. Я плакала от всепоглощающего, тошнотворного стыда. От полного, детского бессилия. От боли за него, за этот мгновенный, страшный переход от гения к рабу, который я наблюдала собственными глазами. От осознания той чудовищной, непреодолимой пропасти, которую одним своим существованием, своим статусом, своим прошлым я создавала между нами каждый раз, когда мы оказывались на людях.
И от чего-то ещё. От того острого, щемящего, отвратительного чувства, что кольнуло меня в лаборатории.
В резиденции, погружённой в ночную тишину, меня встретили встревоженные Кайл и Линн. Должно быть, моё лицо, опухшее от слёз, покрасневшие глаза и общий вид разбитости говорили сами за себя.
— Госпожа, что случилось? — спросил Кайл, делая шаг навстречу, его глаза, обычно такие сладкие и томные, теперь были острыми, сканирующими меня на предмет физических повреждений. Даже его поза изменилась — стала более собранной, готовой к действию. Линн стояла чуть позади, её широко открытые глаза выражали немой ужас.