Кайд дополз, упал лицом к моим босым ногам, прижался к ним горячим лбом. Его плечи тряслись.
— Чип… он фонит. От этого показатели нестабильны. Я должен выполнять определённые функции, они прописаны в договоре купли-продажи. Чип фиксирует всё. И он начинает… не наказывать, нет. Это как зуд под кожей. Постоянный. Изматывающий. Он заставляет искать пути, чтобы хозяин использовал свою вещь. Я преступник, госпожа, который должен искупить свою вину таким способом. Простите. Отсюда и предупреждение в меню. Я виноват. Я ненужен вам. Простите.
Каждое его слово падало в тишину комнаты, как капля раскалённого металла, прожигая дыры в моём уже изношенном до предела сознании. Я стояла, окаменев, чувствуя жар его кожи на своих ногах, и слушала исповедь не человека, а механизма, сходящего с ума от бездействия.
«Зуд под кожей». «Искупление вины таким способом». «Ненужен».
Мои волосы, кажется, в самом деле встали дыбом. Ледяная волна прокатилась от копчика до затылка. Это было хуже, чем я могла предположить. Гораздо хуже.
— Кайл… — мой голос дрогнул. — Прости, но за эту неделю произошло слишком многое… К тому же, я видела в твоём деле, что у тебя… оказывается, есть жена. Это меняет…
Я запнулась. Что это меняло? Разве он переставал быть рабом, купленным для плотских утех? Разве знание о его прошлой жизни как-то отменяло чудовищную реальность его настоящего? Мои слова повисли в воздухе жалким, лицемерным лепетом.
Он заскулил. Низко, по-собачьи, отчаянно. Этот звук перерезал что-то во мне.
— Пройдут годы, и ты вернёшься к семье… — продолжила я уже совсем глухо, сама понимая, как бредово это звучит в контексте его дрожащего тела у моих ног.
— Госпожа… — Кайл поднял голову, и его лицо было залито слезами. — Меня никто не ждёт. Мой срок — ещё долгих четырнадцать лет. Разве кто-то будет ждать раба… с клеймом «Вертина»?
В его голосе звучала не надежда, а горькая, окончательная констатация. Он уже похоронил ту жизнь. «Вертин» не просто отнял у него свободу. Он отнял будущее. Даже когда срок закончится, клеймо останется. И Кайл это знал. А я, в своём наивном желании успокоить совесть, пыталась кормить его этой иллюзией.
— Кайл… — я попыталась снова, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Мы обсудим это позже. Сейчас… Я не понимаю. Чего хочет твой чип? Нужны перенастройки? Может, Сэм или Аррион…
— Мне нужно служение! — перебил он меня, и в его голосе прозвучал уже животный рык отчаяния. — Это как… как базовые потребности! Простите! Я виноват! Накажите!
Кайл снова опустил голову, уткнулся лицом в мои ступни, и его плечи затряслись в беззвучных, но отчаянных рыданиях. Он стоял на коленях передо мной, и я боялась отступить, боялась пошевелиться, словно любое движение могло спровоцировать взрыв. Это был ад. Тот самый, персональный, из которого, казалось, не было выхода. Каждая новая проблема, как чёрная вода, захлёстывала меня с головой, и я уже не могла найти логических цепочек, не могла придумать правильного хода.
В голове засела идиотская, истерическая мысль: «Горшочек, не вари!». Но горшочек варил. И варилось в нём что-то тёмное, липкое, нечеловеческое.
Я смотрела на его согнутую спину, на пальцы, вцепившиеся в мои лодыжки, и вдруг, с пугающей ясностью, осознала простой выход. Грязный. Похабный. Но выход. Заняться сексом. Чтобы всем стало хорошо. Ему — чтобы чип успокоился, получив подтверждение его полезности. Мне — чтобы забыться. Хотя бы на час. Хотя бы на несколько минут выпасть из этого кошмара ответственности, стыда, одиночества. А что будет потом… Потом не имело значения. Сейчас было невыносимо.
Решение пришло не как озарение, а как физическая необходимость. Как потребность сделать хоть что-то, что прекратит этот визг внутри и снаружи.
Я отступила на шаг, высвобождая ноги из его хватки. Кайл замер, поднял на меня взгляд, полный недоумения и страха, что я ухожу.
Медленно, не сводя с него глаз, я развязала пояс шёлкового халата. Ткань соскользнула с плеч, упала на холодный пол бесшумным облаком. Я осталась стоять перед ним обнажённой. Не в позе соблазнения. Просто… обнажённой. Уязвимой и в то же время — впервые за долгое время — уверенной в своём праве приказывать. В этом была какая то извращённая свобода.
Лунный свет окутывал мою кожу, лепил из тени и серебра знакомые, но чужие контуры тела, которое так легко предало свои принципы.
— Кайл, — сказала я, и мой голос прозвучал низко, ровно, без тени сомнения. — Сделай мне приятно.
Это не была просьба. Это была констатация факта. Приказ. Ключ, вставленный в замок его программирования.
Я видела, как по его телу прошла волна — не возбуждения, а глубочайшего, всепоглощающего облегчения. Напряжение, сковывавшее Кайла секунду назад, рассыпалось. Мышцы расслабились. Взгляд, ещё мгновение назад полный слёз и паники, приобрёл знакомую, томную глубину, но теперь в ней горела не искусственная сладость, а настоящая, дикая благодарность. Он спасён. Система получила то, чего жаждала. И Кайл вместе с ней.