Что-то во мне, усталое и разбитое, резко воспротивилось.
Ещё секунду назад я могла командовать, могла требовать. Сейчас же во мне не было ничего, кроме острой, почти детской потребности в простом телесном тепле. В том, чтобы не быть одной в этой огромной, холодной постели. Чтобы хоть какая-то часть этого чужого, грешного мира оставалась рядом, живая и дышащая.
Его рука уже коснулась пола, когда моя, будто сама по себе, метнулась вперёд. Я не схватила его сильно — просто накрыла своей ладонью его запястье, там, где под кожей пульсировала кровь. Кайл замер, ошеломлённый.
— Останься, — выдохнула я, и мой голос прозвучал не как приказ госпожи, а как усталая, почти неразборчивая просьба. — Здесь. Просто... останься.
— Госпожа, я... — он начал автоматически, но я сжала пальцы на его руке.
— Это приказ, — добавила тише, уже почти шёпотом, закрывая глаза. Мне было всё равно, как это назвать. Мне нужно было, чтобы он был рядом. Не как раб. Как живое, тёплое доказательство того, что я ещё не совсем опустошена. Как барьер против наступающего одиночества.
Кайл замер в неловкой позе, полулёжа, полусидя, всё ещё не понимая, как действовать. Но потом, с тихим, почти неслышным выдохом, он позволил мне потянуть его обратно.
Я повернулась к нему спиной, подтянула колени к груди — поза эмбриона, поза защиты. И через мгновение почувствовала, как его тепло доносится до моей кожи через сантиметры разделяющего нас пространства. Оно было почти осязаемым.
— Госпожа, можно... — его голос прозвучал сзади, робко, неуверенно. — Можно прикоснуться?
В этом вопросе не было дерзости или желания. Был только запрос на уточнение параметров нового, непонятного приказа.
Я кивнула, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла теперь им — чистотой и чем-то неуловимо горьким.
Осторожно, с величайшей опаской, его рука легла мне на талию. Не обнимая. Просто коснувшись. Плоскостью ладони. Как будто проверяя, не взорвусь я. Я не взорвалась. Наоборот, мое тело, наконец, дрогнуло и расслабилось, будто только сейчас отдаваясь полному изнеможению.
Так мы и лежали. Я — сжавшись в комок, он — вытянувшись в струнку, его рука — единственная точка контакта, мост между двумя разными видами одиночества. Его дыхание у моей спины постепенно становилось глубже, ровнее. Моё сознание начало расплываться, уплывая от оранжевых треугольников, от призраков прошлого, от груза будущего.
В этой неестественной, вымученной близости было что-то чудовищно успокаивающее. Кайл был здесь. Живой. Тёплый. И пока его рука лежала на моём боку, а его дыхание смешивалось с моим в полутьме, можно было притвориться, что мы — не госпожа и раб, заклеймённый системой, а просто два человека, заблудившиеся в одной тёмной комнате. И что до утра ещё далеко.
Глава 35
Аэроход, ведомый Сэмом, был маленькой, хрупкой скорлупкой на фоне нависающего исполина «Омеги». Для Алисы это был впечатляющий технологический монстр. Для Самуэля Рейнхардта — живой организм, чьё дыхание он слышал в ритме энергореакторов, чьи нейроны он когда-то проектировал. Всё это было продолжением некогда гениального и гордого ума. Теперь этот ум был калекой, запертым в клетку, а возвращение домой больше походило на транспортировку заключённого к месту преступления.
Его пальцы, лежащие на штурвале, были белыми в суставах от напряжения. Сэм не слышал тихого дыхания Алисы на пассажирском сиденье позади. Весь его мир сузился до одного лишь вида в лобовое стекло и до внутренней битвы, которую он проигрывал с катастрофическим счётом. Здесь, в этих стенах, всего полтора года назад он был творцом. Вдыхал жизнь в мёртвый камень, проектировал экосистемы, чертил схемы новой этики. Здесь хотели жить Елизавета, Геан, маленький Чанг. На Энклунде была цель, вера, … почти-счастье.
А теперь Сэм возвращался как актив. Как собственность с клеймом. И самым страшным было даже не это А внутренний блок. Железный, непрошиваемый запрет, вшитый в самые глубины нейроинтерфейса чипа в Центре Коррекции ещё до того, как Елизавета выкупила его: НЕ ИНИЦИИРОВАТЬ ФИЗИЧЕСКИЙ КОНТАКТ С СВОБОДНЫМ. И если Елизавета с её верховными правами смогла это ослабить до терпимого уровня в рамках строгих протоколов, то Ванг, пврзвел это на совершенно другой уровень Теперь Сэм мог проявить инициативу, только если это было частью выполнения прямого приказа по обслуживанию. Всё остальное — рукопожатие, дружеское похлопывание по плечу, объятие… вызывало не боль. Хуже. Полную, парализующую блокаду моторных функций, смешанную с таким выбросом паники и отвращения к самому себе, что после хотелось содрать с себя кожу.