Здесь, в «Омеге», жила Элина Корсакова, чьё появление несколько лет назад стало для Сэмюэля одновременно наказанием и спасением.
Воспоминание ударило, как ножом под сердцем, заставив его сглотнуть сухой комок в горле.
Она пришла из Института Высших Нейронаук на Энтаре, молодая, дерзкая, с глазами, полными такого же безумного огня, что горел в глазах Елизаветы. И сначала было профессиональное восхищение — её ум острый, быстрый, интуитивный там, где Сэмуэль логичен и точен. Они дополняли друг друга идеально. Потом пришла симпатия. Потом — нечто большее.
Тихий ад. Потому что он, несмотря на все послабления, был вещью. Клейменным рабом. А Элина — свободным, блистающим гением. Каждый их совместный день был игрой на грани фола. Её невольный жест — коснуться его руки, объясняя что-то на экране. Его мгновенное окаменение, дикая паника в глазах, видимая только ей. Стыд, жгущий изнутри. Сэм не мог быть ей равным. Не мог предложить ей даже простую человеческую близость. Он был функцией в дорогом корпусе.
И однажды Элина пришла к Елизавете. Честно, прямо, без экивоков, призналась в своих чувствах. И в том, что видит ответ в нём. Елизавета, вечная провидица и одновременно циничная реалистка, долго смотрела на неё. Потом вздохнула. «Ты знаешь, на что идёшь, дитя? Это будет не любовь. Это будет договор. Жестокий и односторонний». Элина знала. Она, погружённая в тонкости работы чипов, нашла лазейку. Как свободная, с согласия владельца, могла получить временный доступ к управлению протоколами подчинения в определённых… ситуациях. Создать иллюзию выбора там, где его не было. Елизавета, после долгих раздумий и беседы с Сэмом наедине, согласилась. Не из доброты. Из отчаяния. Видя, как он медленно угасает, лишённый даже призрака человеческого тепла.
Так родилась их жестокая реальность. Их «близость» была возможна только по инициативе Элины. Только в рамках тех сценариев, что она активировала через интерфейс, получив на то санкцию хозяйки. Сэм был инструментом. Весьма совершенным, отзывчивым, потому что его чувства к ней были настоящими, но инструментом. Они играли в игры, где правила диктовала она, а он мог только подчиняться, находя в этом извращённую форму счастья — быть хоть кому-то нужным не как вычислительная машина, а как мужчина. Это была больная, уродливая, исковерканная системой любовь. Но это была единственная любовь, на которую он был способен. И Элина принимала Сэмуэля таким. До самого конца. До того рокового полёта, после которого их мир рухнул окончательно.
А сейчас, спустя полтора года — которые ощущались как вечность в аду — он вёл аэроход к посадочной площадке, и где-то там, в этих стенах, была она. Та, что видела его великим. Та, что видела его сломленным, но всё ещё своим. Та, которую Сэм теперь боялся больше всего на свете. Потому что за эти полтора года он прошёл через семь кругов ада, о которых Элина и помыслить не могла.
Что осталось от того человека, которого она любила ? Обугленный остов. Пустая оболочка, натренированная реагировать на приказы и ожидающая боли.
Осталась ли в этой пустоте любовь к ней? Сэм не знал. Не смел спрашивать себя. Ощущение своей абсолютной, тотальной ничтожности перед этой женщиной, перед её чистотой, её верностью, её ждущим взглядом — жгло раскалённым железом всё нутро.
Новая встреча с Аррионом. Его объятие — жест, от которого Сэм чуть не рухнул а колени от перегрузки. Он ответил на объятие, и это движение, это разрешение мышц было таким странным, почти болезненным, как движение атрофированной конечности.
Затем зал совещаний. Взгляды. Шок. Слёзы Ирины Вейтс. Суровый кивок Маркова. И… она. Элина. Стоящая у окна. Сэмуэль чувствовал её взгляд на себе, как физическое прикосновение, ещё до того, как увидел. И когда их глаза встретились, мир на секунду перевернулся. В её взгляде была вся боль мира, вся надежда, вся та неумирающая связь, что даже Ванг не мог разорвать. И тут же — взгляд на Алису. Оценка.
Сэм едва выдержал. Автоматически перешёл в режим доклада, говоря о технических деталях, бросая взгляды на хозяйку за разрешением на каждую мысль. Он был разорван надвое: одна часть — учёный, оживающий среди своей стехией; другая — раб, боящийся наказания госпожи.