— Что мне сделать, чтобы загладить свою вину? — его голос дрогнул, наконец-то лишившись подобострастной сладости.
Видимо, Борис решил пустить в ход всё своё обаяние, полагая, что земная дурочка поведётся на его томный взгляд. И это меня даже рассмешило.
—Уймитесь, Ефремов. К чему этот цирк? Вы окончательно осознаете всё на Энтаре, когда поймёте, что я не бросаю слов на ветер. Молитесь, чтобы Вануату смог убедить меня не подавать на вас официальную жалобу. Ваша ложь относительно моего имущества может быть расценена как мошенничество и оскорбление. Сеть появилась ещё в день нашего пробуждения, и фиксация возврата раба могла пройти мгновенно, как только я заявила права. Однако вы предпочли умолчать об этом. Вы не просто солгали. Вы попытались меня унизить, думая, что я слишком глупа, чтобы заметить подвох, или слишком слаба, чтобы ответить.
Я резко встала, обходя его на почтительном расстоянии.
—А теперь извините. Общество недостойных людей меня утомляет.
Не слушая его лепет и оправдания, стремительно вышла из отсека. Я не дала ему последнего слова, оставив его в унизительной позе на коленях перед пустым креслом. Это была маленькая победа, но она была необходимой. Спасительный душ, вероятно, немного охладит мой пыл и позволит взглянуть на произошедшее трезвее. Надеюсь, я веду себя правильно. Правильно для этого мира. Потому что по меркам старого, я только что совершила очередное падение, позволив гневу и гордыне взять верх.
Глава 6
Вернувшись к себе, я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь заглушить дрожь в коленях. Тишина каюты давила на уши, но в голове стоял оглушительный гул. Перед глазами снова и снова всплывали отвратительные картины: обнаженное, перепачканное тело Сэма, его пустой взгляд, грубые руки, хватавшие его... Тошнота подкатила к горлу, и я сглотнула, пытаясь подавить рвотный позыв.
Всего несколько часов назад я с замиранием сердца разглядывала его в коридоре, отмечая красоту его черт, позволяя себе думать, что этот мужчина — нет, эта вещь — могла бы стать моим первым... опытом. Моим первым реальным прикосновением в этом новом мире, где чип молчал и всё было можно. Я ощущала тогда на своих пальцах тепло его кожи, представляла, каково это — провести рукой по его мощным плечам, прикоснуться губами к тем самым пухлым губам...
А теперь они, были испачканы. Бархатная кожа, которую я хотела ощутить, была исполосована следами побоев и липкой, чужой грязью. Как я теперь смогу к нему прикоснуться? Как я вообще смогу смотреть на него, не испытывая приступа брезгливости? Мысль о том, чтобы позволить Сэму дотронуться до меня, вызывала физический спазм. Он был осквернен на моих глазах. И по моему недосмотру.
Чувство вины сдавило горло, горячее и острое. Я — его хозяйка. Я должна была защитить свою собственность. Вместо этого я позволила этому случиться. Нет, я сделала так, чтобы это случилось, своей пассивностью, своей глупой верой в формальности. Я предала его. Предала те крошечные ростки доверия, что мелькнули в его глазах, когда Сэм умолял меня взять его с собой. Мысль о том, что бы оставить его на корабле промелькнула в создании.
Мне стало душно. Комната поплыла перед глазами. Я закусила губу, пытаясь взять себя в руки, но паника, черная и липкая, уже поднималась из глубины души, смешиваясь с отвращением и стыдом. Дыхание сбилось, сердце заколотилось где-то в висках. Я не могла дышать. Я не могла думать. Только обрывки мерзких образов и давящее осознание собственной никчемности.
И тогда в мозгу раздался короткий, пронзительный, абсолютно безэмоциональный импульс. Чип. Он не подавал сигнал тревоги, нет. Это было напоминание. Констатация факта: «Эмоциональные показатели достигли критического порога. Нейрохимический дисбаланс. Требуется медикаментозная коррекция».
Импульс повторился, настойчивый и четкий, как удар метронома. Он не унимал панику, а лишь фиксировал ее, как система диагностики фиксирует неисправность. Это был приказ. Действовать.
На автомате, с дрожащими руками, я подошла к панели с медикаментами. Пальцы сами нашли нужный картридж, сами приложили его к порту на запястье. Едва слышный щелчок, знакомое легкое жжение...
И — тишина. Не мгновенная, а плавная, как наступающие сумерки. Острая, режущая боль вины и отвращения потеряла свою жгучую остроту, превратившись в смутный, отдаленный дискомфорт. Дрожь в руках утихла. Дыхание выровнялось. Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.