— Я не могу приказать тебе встать, — голос её дрогнул. — У меня… у меня нет доступа. Елизавета… её санкция аннулировалась с её смертью. А новая хозяйка… — она запнулась, — у меня нет прав. Я не могу даже коснуться тебя сейчас, не нарушив закон.
Сэмуэль понял. И от этого осознания внутри всё стало ещё холоднее. Даже той уродливой, извращённой формы близости, что у них была, больше не существовало. Теперь между ними стояла не только его тюрьма, но и буква закона. Элина не могла его «использовать», даже если бы захотела. А он… он мог только это.
— Прости, — хрипло выдавил Сэм, всё ещё не поднимая головы. — Я… я не знаю, как иначе.
— Как иначе? — в её голосе прорвалась отчаянная, горькая нота. — Как раньше? Ты садился рядом? Смотрел мне в глаза? Спорил со мной до хрипоты над формулой? Улыбался?
Каждое её слово было ударом. Он сжался внутри.
— Того человека… нет, — прошептал Сэм в пол. — Его стёрли. Осталось только… это.
— Это не так! — Элина резко опустилась перед ним на корточки, пытаясь поймать его опущенный взгляд. Он зажмурился, не в силах вынести её близости. — Я видела тебя сегодня в лаборатории! Ты был живой! Ты был им!
— А потом вошла она, — его голос был плоским, как лезвие. — И он умер. Снова. Это и есть я сейчас, Элина. Реакция на стимул. При госпоже — раб. В лаборатории без неё — на время подобие человека. Перед тобой… — Сэм замолчал, — знаю, что должен быть тут. На коленях. Потому что другого я не заслуживаю. И не умею.
Девушка отшатнулась, будто он её ударил. Встала, отойдя на несколько шагов. В темноте Сэм слышал её неровное дыхание.
— Ты говоришь, как… как запрограммированный андроид, — сказала она, и в её голосе звучали слёзы. — Что она с тобой сделала, Самуэль?
— Мне просто показали, кто я есть на самом деле, — ответил он с ледяной, беспощадной к самому себе ясностью. — Всё остальное было иллюзией. Прикрытием. Милостью, которую можно отнять в любую секунду. Как отняли.
— А что было между нами? — её вопрос повис в воздухе, острый и беззащитный. — Это тоже была иллюзия?
Он наконец поднял голову. В полумраке её лицо было бледным пятном, глаза блестели влажным блеском. Красивая. Молодая. Свободная. Недосягаемая.
— Это была… договорённость, — выговорил Сэм с трудом. — В рамках системы. Ты, получив доступ, имитировала выбор. Я, не имея выбора, подчинялся. И где-то посередине… были чувства. Мои — настоящие. Твои… я не смею надеяться. Но даже они существовали только потому, что Елизавета позволила. А теперь её нет. И доступа нет. И… — он сделал над собой невероятное усилие, — и того, кто мог тебя чувствовать, Элина, тоже нет. Его сожгли. Остался пепел. И пепел не может любить. Он может только лежать там, куда его сметут.
Она замерла, глядя на него. Потом медленно провела рукой по лицу, смахивая предательские слёзы.
— Я ждала, — сказала девушка тихо. — Все эти месяцы. После аварии… Я верила, что ты вернёшься. Что мы продолжим работу. Что… — её голос сорвался. — А ты вернулся вот таким. И говоришь мне, что тебя нет.
— Я вернулся тем, кем и должен был быть, — Сэм опустил голову снова, разговор истощал его, как физическая пытка. — Пожизненно осуждённым. Собственностью. Вещью. Ты ждала Самуэля Рейнхардта. Его здесь нет. Есть только актив под кодовым именем «Сэм». И ему приказано помогать с проектом «Ковчег». Всё!
Наступила долгая, мучительная пауза. Он слышал, как бьётся его собственное сердце. Слышал тихий звук её плача.
— И что теперь? — наконец спросила Элина, и в её голосе появилась твёрдая, отчаянная нота. — Я должна просто уйти? Смотреть, как ты ползаешь перед этой… землянкой? Работать с тобой как с роботом?
Тишина после её слов повисла тяжёлой тканью. Сэм медленно поднял голову. В его глазах, которые секунду назад были пустыми, вспыхнуло что-то тёмное, острое, болезненное. Чип больше не жёг его за спор, и старые запреты трещали по швам, и через эти трещины хлынула горечь, накопленная за месяцы ада.
— «Ползаю» — это слишком мягкое слово, Элина, — его голос прозвучал низко, хрипло, но с новой, пугающей откровенностью. — Ты хочешь знать, «что теперь»? Теперь ты смотришь на то, во что превратили твоего Самуэля. Хочешь подробностей? Я их предоставлю. Пока ты тут хранила верность призраку, я был общественным туалетом на корабле до Земли. Неделями. Любой член экипажа мог прийти и воспользоваться, если капитан считал, что это «разрядит обстановку». Они выстраивались в очередь, Элина. И я благодарил каждого. Был господин Вануату. Он любил не просто боль через чип. Он любил унижение. Заставлял ползать, лизать пол, его ботинки. Однажды после трех часов петли боли такой силы, что забываешь своё имя, хозяин отменил импульс, я обоссался от перегрузки и целовал его ноги, вымазанные в моче, умоляя и благодаря за милость.