Сэм встал с колен, не как человек, поднимающийся в порыве, а как механизм, приводимый в действие внутренним взрывом. Сделал шаг к ней. Она отпрянула, шокированная не столько словами, сколько ледяной, безжалостной интонацией, которой они были произнесены.
— А потом появилась она. Эта «землянка». И знаешь, что самое ужасное? После Ванга — её власть казалась… лёгкой. Почти игрой. Она била по лицу, унижала, использовала для утех, когда ей было одиноко или страшно. И я… я научился этому радоваться. Потому что это не было болью господина Ванга.
Я стал мастером предугадывать её капризы. Идеальной, отзывчивой игрушкой. — Сэм говорил, не отрывая от неё взгляда, и каждый его слог был как пощёчина. — Ты спрашиваешь, как теперь работать? Работай. Я — инструмент. Грязный, но функциональный. Мои мозги ещё кое-что стоят. Используй их. Но не ищи в этой оболочке того, кого ты знала. Остался только навык. И клеймо.
Он бессознательно провёл рукой по груди, где под тканью угадывались контуры татуировки.
— Вы смотрите на меня, и вам жаль, госпожа? Не тратьте силы. Я не достоин даже вашего взгляда. Я не достоин находиться в одной комнате с вами..
И мне хочется содрать с себя кожу, чтобы не чувствовать этого стыда.
Сэмуэль закончил. Дыхание его было частым, неровным. Он вывалил на неё самое грязное, самое постыдное, что в нём было, специально, сознательно, чтобы обжечь, оттолкнуть, убить последнюю надежду в её глазах. Чтобы та дверь в прошлое захлопнулась навсегда.
Элина стояла, побелевшая как полотно. Её губы дрожали, глаза были широко открыты, наполнены не слезами даже, а ужасом — не перед ним, а перед той бездной, которую он описал. Она видела боль, но эта… эта исповедальная жестокость, это самоосквернение были за гранью её понимания. Девушка ждала сломленного, но тихого страдальца. А перед ней был кто-то, кто с холодной яростью размазывал свою грязь по стенам, чтобы она задохнулась.
Элина попыталась что-то сказать. Открыла рот, но звук не выходил. Только короткий, сдавленный выдох.
Он видел, как в её глазах гаснет последняя искра — не надежды, а просто понимания. Связь, которую она так берегла, лопнула под тяжестью его слов.
Она медленно покачала головой. Не в отрицание его слов. А в отказ от… всего. От этой реальности. От него. От попытки что-либо вернуть или понять.
Затем, не сказав больше ни слова, развернулась. Её движения были механическими, как у человека в глубоком шоке. Элина не побежала, не вышла. Она удалилась. Медленно, прямо, к двери. Не оглядываясь.
Дверь открылась и закрылась. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.
Сэм остался стоять посреди комнаты. Дрожь, которую он сдерживал во время своей тирады, накрыла его с новой силой. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь через физическую боль заглушить ту, другую — ту, что рвалась изнутри теперь, когда цель была достигнута. Сэм добился своего. Он оттолкнул её. Навсегда.
Подойдя к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Отражение в нём было смутным: бледное лицо, лысая кожа головы, тёмные пятна клейма на щеке и шее, уходящие под воротник. Призрак. Именно так.
Он думал о том, что сказал. Каждое слово было правдой. И каждое слово было ядом, который Сэм впрыснул в их общее прошлое, чтобы умертвить его окончательно. Теперь путь назад был отрезан. Теперь он был только тем, кем стал: Сэмом. Инструментом Алисы. Больше никому не нужным. Даже себе.
Мысль об Алисе возникла неожиданно, пробившись сквозь ледяную пустоту. Не как о хозяйке, а как о… соучастнице этого падения. О той, кто, сама того не ведая, стала его единственным стабильным ориентиром в этом аду. С ней было просто. Страшно, унизительно, но просто. Не было этих невыносимых взглядов из прошлого, этой боли от сравнения. Она знала его только таким. Сломанным. И в каком-то извращённом смысле это было… безопасно. Не нужно было притворяться тем, кем он больше не был. Не нужно было оправдывать чьи-то ожидания.
Но теперь, после сегодняшнего дня, после лаборатории, после её слёз на площадке… что-то сдвинулось. Алиса видела его другим. Ненадолго, случайно, но видела. И в её глазах, когда она кричала «Встань!», был не гнев хозяина, а отчаяние человека, который случайно наступил на уже сломанное существо и понял это. В этом отчаянии было что-то… общее. Они оба были в ловушке. Она — в золотой клетке наследства и чужих планов. Он — в клетке собственного тела и клейма.