— Я попробую...
— Этого пока достаточно, — Ванг поднялся. — А теперь, я думаю, тебе стоит отдохнуть. Первый день — всегда самый тяжёлый.
Он проводил меня до двери, и его лёгкое, дружеское прикосновение к плечу на прощание не вызвало ничего, кроме тёплого чувства.
За дверью, в прохладной полутьме коридора, ждал Сэм. И теперь, без отвлекающей магии вечера, я увидела его по-настоящему. Напряжение исходило от него почти осязаемыми волнами. Он был бледен, губы сжаты в тонкую ниточку, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались. В его глазах, ищущих моего взгляда, стоял тот самый животный, немой ужас, который я уже видела на корабле.
В моей спальне, почему то Линн вновь притаилась у стены, как изваяние.
— Почему она всегда на коленях? — спросила я Сэма, проходя внутрь комнаты, и в голосе прозвучало раздражение, рожденное усталостью.
Парень ответил не сразу, словно каждое слово давалось ему с трудом.
—Это… базовые настройки ее чипа, госпожа. Уровень автономности установлен на минимум. Она не может проявлять инициативу, говорить без разрешения, выбирать позу. Но все это… регулируется. Вы можете изменить параметры.
Меня будто окатило ледяной водой. Я посмотрела на Линн, на склоненную голову, и поняла, что ее безжизненность — не природная, а программная. Потом перевела взгляд на Сэма, на его сжатые кулаки.
— А твои настройки? — тихо спросила я. — Какие они?
Он замер. Казалось, даже воздух вокруг нас завибрировал.
—Прсле возвращения на Энтер, такие же, госпожа, — его голос сорвался на хриплый шепот. — Базовые. Моя речь, мои действия, мои мысли… ограничены строгими протоколами. Я не могу сказать или сделать ничего, что не является прямым ответом на ваш приказ.
Теперь все пазлы сложились. Его молчаливое следование, его точные, но лишенные души ответы, его напряженность — это были тюрьмой. Запрограммированой, но от того не менее реальной. «Правая рука» Елизаветы, был заперт в клетке собственного разума.
— Ванг сказал… что ты был личным помощникоммоей тёти, — прошептала я.
Сэм вздрогнул, будто от удара бича. Его взгляд стал остекленевшим, ушедшим в себя.
—Это было давно. В другой жизни, госпожа. Теперь я ваша вещь.
— Ты можешь быть моей правой рукой?— голос мой дрогнул.
Сэм посмотрел на меня. И в его глазах, в этих бездонных серых озерах, я увидела все. Глубокую, выстраданную боль. Унижение. Ярость. И самый настоящий, неприкрытый страх небытия. Потери себя. Он не мог просить. Он мог только стоять и ждать моего вердикта, и вся его мощная, сдержанная натура была криком о пощаде.
— Я — ваш раб, госпожа, — его голос был тихим, но каждое слово било по натянутой струне тишины. — Моя воля, мои знания, мое тело — все к вашим услугам. Распоряжайтесь ими… как сочтете нужным.
Я закрыла глаза на секунду, чувствуя головокружительную тяжесть власти. Передо мной был интерфейс управления человеческой душой. Я могла оставить все как есть, получив идеального, безропотного слугу. Или… сделать шаг в неизвестность.
— Покажи мне, — сказала я, открыв глаза. — Покажи мне как изменить настройки?
Он молча подошел к стене, нажав на какой то узор, от чего возникло сложное голографическое меню. Десятки параметров. «Уровень когнитивной автономии», «Право на неинициированную речь», «Личностный коэффициент». Почти все ползунки стояли на красной, минимальной отметке. Я осознала что не хочу иметь рядом с собой почти роботов. Провела пальцем, сдвигая основные параметры для Линн — на средний, жёлтый уровень, разрешив ей говорить без приказа.
Моя рука дрогнула. Я посмотрела на Сэма, застывшего в ожидании казни или помилования.
Понимая, что в его положении пожизненно осужденного «максимум» был относительным. Полной свободы здесь быть не могло по определению. Но я могла дать ему всё, что позволяла система. Я сдвинула все ключевые ползунки до упора в зеленую зону, туда, где заканчивались жесткие ограничения и начиналось пространство для мысли, для инициативы, для того, чтобы быть не просто инструментом. Но это был не просто жест доброй воли. Это было стратегическое решение. Мне нужен был не безмолвный раб, а проводник в этом новом мире. Я предоставляла ему максимальную автономию, возможную для человека с его статусом.
Эффект был мгновенным и ошеломляющим.
Сэм не просто выпрямился. Он изменился. Напряжение, сковывавшее его все эти часы, исчезло, сменившись невероятным, почти физическим облегчением. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, будто впервые за долгое время мог дышать полной грудью. А потом, прежде чем я успела что-то сказать, опустился передо мной на колени и склонил голову.