Сэм стоял в смежной комнате, готовый явиться по первому зову. Тонкие стены особняка не могли скрыть от его обостренного слуха ни единого слова. Он слышал звонкий смех Елиз, ее откровенные истории. А потом — нарастающее, предательское любопытство в голосе Алисы. И наконец — тихие, горькие рыдания.
Каждое слово обжигало его изнутри. Он сжимал кулаки, чувствуя, как по телу, от макушки до пят, ползли мурашки — унизительное напоминание о татуировке, превращавшей его в простой предмет обихода.
Сэм почувствовал это. Через чип. Тонкий, холодный щуп воли Ванга. Давление, требующее отчета. «Что она чувствует? Насколько она поддается?»
Сэм закрыл глаза, мысленно выстраивая барьер. Он послал в ответ обезличенные данные: «Повышенный эмоциональный фон. Социальная адаптация. Интерес к местным обычаям». Он солгал. Утаил пробуждающуюся в Алисе бурю, ее внутреннюю борьбу, которую слышал в каждом ее смущенном вопросе.
Ответ чипа был мгновенным и безошибочным. Острая, жгучая боль, будто раскаленную иглу вогнали в основание черепа. Наказание за неполную информацию. Он прислонился лбом к прохладной стене, стиснув зубы, чтобы не издать ни звука.
Той же ночью, в своей каморке, он получил новую команду. Не запрос. Приказ.
«Увеличить дозу седативного компонента в ее вечернем чае. Подавить критическое мышление. Поддерживать состояние эмоциональной пластичности».
Сэм зажмурился, чувствуя, как по его собственному телу, в наказание за попытку сопротивления, пробежала знакомая, жгучая волна боли. Чип напоминал, кто здесь настоящий хозяин.
Раб понимал стратегию Ванга с кристальной ясностью, от которой у него сводило желудок. Лекарства не просто помогали Алисе «адаптироваться». Они были химическим тумблером, переводящим ее из состояния ясности в состояние податливой, доверчивой мечтательности — идеальный грунт для того, чтобы семена обаяния и мнимой заботы Ванга проросли глубоко и необратимо.
Он видел, как ее взгляд затуманивается после приема препаратов, как она становилась мягче, уязвимее, как цеплялась за каждую галантность Ванга, словно за соломинку. И он, Сэм, был вынужден быть соучастником этого. Его рука должна была поднести ей этот чай. Его молчание должно было стать пеленой, скрывающей от нее истину.
Он сжал кулаки, чувствуя, как унижение и ярость смешиваются с чем-то еще — с болезненным, искаженным желанием защитить ее даже от нее самой, даже таким ужасным способом. Он ненавидел Ванга. Ненавидел систему. Но больше всего в этот момент он ненавидел себя за то, что был всего лишь инструментом в разрушении той, кого поклялся служить по-настоящему.
Наши разговоры с Елиз стали для меня опасной игрой. Я стояла на краю пропасти, и все чаще ловила себя на мысли, что мне хочется сделать тот самый неверный шаг. И мой взгляд все чаще задерживался на Сэме, со странной смесью отвращения, вины и зарождающегося желания проверить на нем эту новую, пугающую власть, которую так сладко воспевала моя новая подруга.
Я была растерзана между двумя мирами. И все, что мне оставалось, — это плыть по течению, все глубже погружаясь в омут, даже не подозревая, что самые опасные течения были невидимы и контролировались холодной рукой человека, в которого я была так безнадежно влюблена.
Глава 11
Тишина в моём особняке на озере была самым громким звуком из всех, что я знала. Она давила на барабанные перепонки, заставляя прислушиваться к собственному сердцебиению, к шороху крови в висках, к навязчивому, физиологическому гулу, поднимавшемуся из глубины моего тела. Голоду.
На Земле у этого голода было простое решение — гарнитура дополненной реальности. Войти в личный виртуальный клуб, выбрать программу, сценарий, партнера. «Суслик» был моим фаворитом — идеально отзывчивый, абсолютно предсказуемый мальчик, чьи реакции я выстраивала сама. Он был идеальным нижним и это была чистая механика власти, стерильная и безопасная. Никакого реального осквернения «храма».
Здесь, на Энтаре, мой «храм» был предоставлен сам себе. И он бунтовал. Религия Чистоты, догмы которой были вбиты в меня с молоком матери, здесь не работала. Они казались смешными, нелепыми, как попытка надеть скафандр в цветущем саду. Рассказы Елиз о её похождениях, откровенные, циничные и такие живые, будоражили кровь и сводили с ума. Я ловила себя на том, что засматриваюсь на мускулы садовника, на гибкие пальцы массажистки, на сильную шею Ванга… Мысли путались, тело горело.
Самоудовлетворение, к которому я иногда прибегала по ночам в отчаянии, не помогало. Оно было жалкой пародией, лишь сильнее подстёгивающим голод. Оно оставляло после себя не удовлетворение, а горький привкус стыда и пустоты. Мне нужно было… больше. Настоящее. Осязаемое.