И взгляд мой всё чаще и чаще останавливался на Сэме.
Он был здесь. Всегда здесь. Моя собственность. Мой идеальный, безупречный инструмент. И если он мог готовить мне кофе и управлять моими финансами, почему он не мог утолить этот жгучий, постыдный голод?
Первый раз это произошло спонтанно. Я вернулась после очередного ужина с Вангом и Лин. Вид их переплетённых пальцев за столом, её счастливый, доверчивый взгляд на него — всё это съедало меня изнутри. В прихожей Сэм помог мне раздеться. Его спокойное, отстранённое лицо, его безупречная выдержка внезапно вывели меня из себя.
— В мою спальню, — бросила я, проходя мимо. Голос хрипел от сдерживаемых эмоций.
Он последовал за мной. В спальне я повернулась к нему. Сердце колотилось где-то в горле.
Сэм видел это в её глазах ещё до приказа — тот самый отстранённый, аналитический блеск, который он помнил по лаборатории Елизаветы. Только направлен он был не на геномные последовательности, а на него. Она изучала его как объект. Инструмент.
«В мою спальню. Сейчас». Её голос был ровным, без дрожи. Это было хуже, чем если бы в нём звучала страсть.
В полумраке комнаты, где запах свежести из окна смешивался с ароматом её духов, она отдала приказ.
—Разденься. Встань там, у глобуса Эклауда. Не двигайся и не смотри на меня.
Сэм подчинился. Холодный воздух коснулся кожи, и он почувствовал, как по телу, от макушки до пят, пробежал стыд — не столько от наготы, сколько от этой демонстративной, выставочной позы. Он был экспонатом.
Сэм слышал, как за его спиной шелестит шёлк. Она сбросила платье. Он не видел, но знал. Через отполированную латунь основания глобуса он уловил смутное отражение — бледный изгиб её плеча, тень движения руки.
— Теперь, — её голос прозвучал чётко, как у хирурга, делающего надрез. — Ты будешь делать то, что я скажу. я хочу что бы ты ласкал себя! При этом ты будешь говорить. Громко и отчётливо. Ты будешь описывать, что ты есть. Начинай!
Сэм молчал и не двигался несколько мучительных секунд, чувствуя, как чип посылает первый, предупреждающий импульс.
—Я… раб, — выдавил он, направляя свою руку к члену.
— Недостаточно. Конкретнее.
— Я… вещь. Инструмент для утех моей госпожи, — голос его был монотонным, но каждое слово обжигало изнутри, как кислота.
— Правильно. Продолжай. Говори, какая ты никчёмная, жалкая вещь. Как твоё тело подчиняется моей воле.
Он говорил. Говорил гнусные, самоуничижительные фразы, которые Алиса, казалось, черпала из самых потаённых уголков его собственного страха. А она, сидя обнажённой в кресле, слушала его, и её рука, как он видел в смутном отражении, двигалась между её бёдер в такт его унижению.
Сэм был фоном. Звуковым сопровождением для её мастурбации. И самое ужасное было в том, что его собственное тело, преданное чипом и физиологией, начало откликаться на этот унизительный спектакль. Он ненавидел эту часть себя больше всего.
Когда её дыхание участилось, она резко оборвала его.
—Достаточно. Кончай. Сейчас же.
Приказ госпожи, а затем и чипа был неоспорим. Его тело вздрогнуло в судорожной, пустой разрядке, не имеющей ничего общего с наслаждением. Почти в тот же миг он услышал её сдавленный, одинокий крик.
В наступившей тишине было слышно только её тяжёлое дыхание. Потом шорох одежды.
— Убери за собой. Оденься, и...пойди вон! Ты мне противен.
Сэм быстро натянув штаны, вытер своей футболкой пол и вышел, чувствуя себя не человеком, а использованным, выброшенным предметом.
Это стало отправной точкой. С этого момента я начала исследовать границы своей власти над ним с методичностью, которая росла после каждой встречи с Вангом.
Он был солнцем, вокруг которого вращалась моя вселенная, но солнцем далеким и обжигающим. Каждая его галантная улыбка, каждый жест «заботы» — которые я, опьяненная лекарствами, принимала за знаки внимания, — оставляли во мне сладкий, горький яд надежды. Но стоило ему уйти, как я оставалась наедине с осадком собственной наивности и болью от понимания его недосягаемости. И этот яд требовал выхода.
Я обнаружила, что единственный способ стереть привкус его мнимой заботы — это ощутить реальную, безраздельную власть над тем, кто принадлежал мне безоговорочно. Каждая встреча с Вангом, заканчивавшаяся тихим отчаянием, неизбежно вела к новой, более изощренной сессии с Сэмом. Унижая его, я пыталась стереть следы того унижения, которое сама испытывала перед холодным совершенством Ванга. В его лице я наказывала себя за свою слабость и иллюзии.
Мне было мало простого унижения. Мне нужен был тотальный контроль. Над его телом, над его временем, над его самыми интимными ощущениями.