Той ночью, когда особняк погрузился в сон, два раба снова встретились в звенящей тишине коридора. На этот раз инициатива исходила от Сэма. Он подошел к двери Кайла и, не стучась, вошел внутрь.
Шедевр сидел у окна, глядя на городские огни. Он не обернулся.
—Пришел проверить, не сломал ли твою хозяйку?
— Нашу, — холодно ответил Сэм. — И да. Я пришел проверить.
Кайл обернулся. В лунном свете его печаль казалась еще глубже.
—Расслабься, страж. Она цела и невредима. Я всего лишь инструмент для ее удовольствия. Как и ты. Просто наш функционал различен.
— Ты — ее слабость. А слабости в нашем мире имеют обыкновение уничтожать своих владельцев, — Сэм сделал шаг вперед. — Ты думаешь, она понимает, что играет с огнем? Что ее «игрушка» может привлечь внимание куда более серьезных игроков?
— А ты думаешь, я этого не понимаю? — в голосе Кайла впервые прозвучала горечь. — Я заперт в этих четырех стенах, как редкая птица в клетке. Я вижу лишь то, что она позволяет мне видеть. А ты… ты выходишь наружу. Ты дышишь настоящим воздухом. Ты видишь мир. Пусть и в качестве тени.
Сэм усмехнулся, и в его усмешке не было веселья.
—Ты завидуешь мне? Ты, кого она ласкает, кого допускает в свою постель? Ты считаешь благом возможность следовать за ней, как привязанная собака, и видеть, как свободные смотрят на тебя с презрением? Слышать, как она обсуждает твои ласки с подругой, как будто ты не человек, а новомодный вибратор?
— А ты думаешь, приятно быть этим вибратором? — Кайл резко встал. — Быть вещью, которую включают и выключают по желанию? Чьи чувства, чья боль, чье достоинство не имеют никакого значения? Ты, по крайней мере, полезен. Ты — ее правая рука. А я… я лишь инструмент для ее самоудовлетворения. И когда госпожа наиграется, она выбросит меня, как выбрасывают сломанную игрушку.
Они стояли друг напротив друга, два сильных, красивых мужчины, закованных в невидимые, но абсолютные оковы. Ненависть и зависть витали в воздухе между ними.
— Я бы с радостью поменялся с тобой ролями, — прошипел Сэм. — Любой ценой.
— И я, — тихо ответил Кайл. — Любой.
Они поняли, что говорят на разных языках, но оба они были узниками одной и той же золотой клетки. И их тюремщиком была не только Алиса, но и система, которая их создала и приговорила.
На седьмой день, ранним утром, Сэм стоял в своем спартанском номере. Его лицо было бесстрастно, но внутри все кипело. Он видел, как Алиса меняется. Как ее одержимость Кайлом растет. Она стала небрежнее в работе, ее решения были все более эмоциональными. Она, землянка, не понимала правил игры. Она думала, что купила игрушку, а на самом деле впустила в свой дом троянского коня. Не потому что Кайл был плохим, а потому что сама ее связь с ним была слабостью, которую могли использовать против нее.
Он мысленно вызвал интерфейс секьюрити-протокола. Ванг был его прямым куратором. Он обязан был докладывать о любых действиях Алисы, которые могли представлять угрозу для ее безопасности или… для репутации семьи.
Его мысли замерли. Он снова увидел перед собой глаза Кайла, полые от отчаяния. Услышал свой собственный голос: «Любой ценой».
Он сделал глубокий вдох и отправил сообщение. Краткое, сухое, без эмоций.
«Отчет № 25
Объект идентифицирован как Кайл, серийный номер 734-Theta. Используется для интимных утех. Госпожа демонстрирует растущую эмоциональную привязанность к объекту. Уровень угрозы: потенциальный. Рекомендую усилить наблюдение. Сэм.»
Он отключил интерфейс и подошел к окну. Где-то в этом же городе Ванг получит его сообщение. И реакция его может быть любой. От простого наблюдения до… изъятия объекта.
Сэм не испытывал удовлетворения. Лишь горький привкус долга и щемящее чувство, что он только что подписал приговор тому, кто, как и он, был всего лишь пешкой в большой игре. Игрушке, которую его хозяйка, возможно, уже успела полюбить.
Глава 15
Сознание возвращалось обрывками, как будто сквозь густой, сладкий сироп. Первым пробилось ощущение — тепло чужого тела, прижатого к ногам. Тяжелая, расслабленная рука лежала на бедре, дыхание было ровным и глубоким. Потом запах — пряный, животный, приторно-сладкий аромат кожи, духов и секса, въевшийся в шелк простыней.
Память накатила внезапно, заставив сердце учащенно забиться. Ночь. Режим «Страсть» на чипе Кайла. Его робкие, почти нерешительные ласки, сменяющиеся всепоглощающим, яростным безумием. Мои собственные крики, пальцы, впивающиеся в его спину, и ослепляющая вспышка падения. Мой нерушимый «храм» был не просто осквернен. Он был стерт с лица земли одним прикосновением. И на его пылающих руинах я, наследница Сомовых, плясала обнаженной, с наслаждением сжигая последние мосты.