Я открыла глаза, чтобы посмотреть на мужчину . Он был сосредоточен, прекрасен в своем служении. Мой взгляд Скользнувший ниже, по его телу, открыл явственный силуэт напряженной плоти, выпирающий под тонкой тканью его брюк. Он страдал. Страдал от желания, от необходимости сдерживаться. И в этом страдании была своя, извращенная красота.
— Я хочу, чтобы ты кончил для меня, — выдохнула я, и голос мой сорвался на хриплый шепот, едва слышный над бурей ощущений.
В ответ его тело напряглось, как струна, будто мой приказ был последним толчком в пропасть. Но он не остановился. Наоборот. Его движения стали еще более целеустремленными, яростными и точными. Он уже не просто служил — он вел меня к краю, чувствуя, как мое тело наливается свинцом наслаждения, как дыхание сбивается в предвкушении. Он ждал.
И когда волна наконец накатила, вырывая из моей груди глухой, сдавленный крик, когда мое тело выгнулось в судорожном спазме, я почувствовала, как содрогается он. В тот самый миг моего падения в пустоту, его бедра судорожно дернулись, прижимаясь к моей коже, спина выгнулась дугой, и из его горла вырвался тихий, прерывистый стон — не крик триумфа, а звук горького, долгожданного освобождения. Он кончил, не прикасаясь к себе, повинуясь не только приказу, но и ритму моего тела, нашему странному, болезненному симбиозу.
Это было так красиво, так откровенно и так... чисто, что у меня перехватило дыхание.
И в этот самый миг, глядя на его прекрасное, искаженное наслаждением лицо, я вспомнила. Вспомнила Сэма. Вспомнила его сдавленный стон, его пустую, судорожную разрядку по моему приказу, которая вызывала у меня лишь отвращение и чувство собственной грязи.
Контраст был оглушительным. Один и тот же приказ. Но там — было насилие, унижение, холод. Здесь — была красота, отдача, почти что танец.
Слезы выступили у меня на глазах. Я не знала, от чего — от этого внезапного наслаждения, от жгучего стыда за прошлое или от понимания всей чудовищной сложности этого мира, где одно и то же действие могло быть и пыткой, и даром.
Кайл, придя в себя, мягко прильнул щекой к моему бедру, его дыхание постепенно выравнивалось. Он был все так же прекрасен. А я... я была еще более потеряна, чем прежде
Прислушиваясь к моему дыханию, Кайл замер- лицо озарилось мягкой, нежной улыбкой. В его золотых глазах не было анализа или расчета —вновь лишь теплое, лучистое обожание.
—Вы так устали, госпожа— прошептал он, и его бархатный голос был похож на поглаживание. — Позвольте мне позаботиться о Вас, смыть всю тяжесть сегодняшнего дня...
— Я наберу для вас ванну, — сказал он, и это прозвучало как обещание волшебства. — Теплую, ароматную... Вы просто закроете глаза, а я сделаю все остальное.
Кайл не ждал формального разрешения, его уверенность была частью его очарования. Легко поднявшись, он укрыл мои плечи пледом с такой интимной заботой, будто укутывал самое дорогое сокровище, и вышел.
Я не думала о приказах или запретах чипа, как с Сэмом. Я ощущала лишь огромную, гнетущую усталость и сладкую возможность забыться. Кайл предлагал именно это — забвение.
Когда он вернулся, воздух наполнился пьянящим ароматом жасмина и ванили. Кайл возник, как джинн, исполняющий желание.
Он поднял меня на руки — легко, как перышко, словно я и впрямь была невесомой хозяйкой, а он — моей несокрушимой опорой. Я не сопротивлялась, обвив его шею руками, прижавшись к его горячей, влажной от пота груди. Все силы покинули меня, оставив лишь приятную, ватную истому.
В ванной, залитой мягким светом, он бережно опустил меня на ноги, но продолжал поддерживать.
—Позвольте мне остаться, госпожа, — попросил Кайл, и в его голосе не было дерзости, лишь забота. — Позвольте позаботиться о вас до конца.
Я кивнула, слишком уставшая, чтобы говорить. Он помог мне войти и, скинув свои испачканные брюки, последовал за мной. Вода обволакивала, смывая не только пот и следы страсти, но и напряжение этого бесконечного дня.
Кайл мыл меня с бесконечным терпением и нежностью. Его руки скользили по моей коже без поспешности, только почтительное, внимательное служение. Это вновь нашло во мне отклик, и он подарил мне еще одну, тихую и глубокую разрядку, уже в воде, — волну наслаждения, которая окончательно сломила мое сопротивление и унесла последние обрывки тревожных мыслей.
Вода была шелковистой и обволакивающей, а его руки — настоящим волшебством. Прикосновения стали медленными, более осознанными. Большие пальцы плавно выписывали круги на моих напряженных плечах, растворяя узлы тревоги, которые, казалось, вросли в самые кости. Он переместился ниже, и его руки, скользя по предплечьям к запястьям, вдруг переплелись с моими, смывая невидимую грязь унижений этого дня.