А сейчас, в оглушительной тишине бегства, «элемент интерьера» оказался единственным, кто смог этот интерьер взломать и вывести меня за его пределы. И эта простая, неудобная мысль заставляла смотреть на Сэма по-другому. Видеть не функцию, а того, кто ее исполняет. И чувствовать что-то неприятное и колючее внутри.
Сама собой в памяти всплыла картинка. Я в кресле, Сэм на коленях у моих ног, его лицо обращено в пол, а я... я заставляю его говорить. Говорить гадости: «Опиши, какая ты никчёмная, жалкая вещь».
Мой собственный голос, холодный и властный, звучал теперь в ушах не триумфом, а приговором. Я сжала веки, пытаясь заглушить его, но вместо этого с болезненной четкостью увидела другое: лицо Сэма в полумраке моей спальни, искаженное не столько болью, сколько глубочайшим унижением. Я видела, как его пальцы дрожали, когда он по моему приказу вставлял в себя холодный металл. Видела пустоту в его глазах после судорожной, безэмоциональной разрядки, которую ему приходилось имитировать для моих утех.
Тогда закипала кровь от темного,сладкого возбуждения. Сейчас же, прижавшись затылком к прохладной коже кресла, я почувствовала лишь привкус чего-то горького и неприятного на языке. Словно съела что-то несвежее.
Что это? Просто смутное, физиологическое неудобство, или неосознанная моральная боль?
Как будто я надела чужое,грязное белье и только сейчас начала это ощущать.
Я рискнула снова посмотреть на него.
В голове не было громких осуждений самой себя.Не было покаяния. Был лишь медленно проступающий, холодный ужас от осознания простого факта: я понятия не имею, кто этот человек. Я владела им, пользовалась им, ломая, но не видя.
Только раб.
Управляющий.
Препятствие.
Инструмент для вымещения обид на Ванга.
А он все это время был... кем? Союзником? Пленником? Жертвой?
Шаттл мягко вибрировал, входя в атмосферу Эклунда. Туман в голове отступал еще на шаг, и на смену пустоте приходила тяжесть. Невыносимая тяжесть от понимания, что самое сложное — не сбежать от Ванга. Самое сложное — это остаться наедине с собой. С той, кем я стала в его золотой клетке.
Стыд был жгучим и едким, как дым. Он заставлял меня отводить взгляд от неподвижной фигуры Сэма, застывшей у противоположной стены в позе безупречного слуги. Но избегать его было невозможно. В полумраке его профиль казался высеченным из камня — сосредоточенным, отстраненным, нечеловечески спокойным.
Именно эта спокойная самоотдача, это молчаливое принятие своей роли в моем безумном плане, заставляли память вытаскивать из самых темных углов обрывки нашего прошлого.
И теперь этот же человек, чье достоинство я так старательно пыталась растоптать, сидел в нескольких шагах от меня, прокладывая курс к моему спасению. Он, чей интеллект когда-то менял границы этого мира, был вынужден подчиняться капризам испуганной землянки, играя в унизительные игры, чтобы выжить.
Почему? — пронеслось у меня в голове. Почему он не сломался окончательно? Почему не возненавидел меня так, чтобы чип сжег его мозг за одну лишь мысль о неповиновении?
Ответ пришел сам собой, холодный и тяжелый, как слиток свинца. Потому что он был сильнее. Сильнее меня, сильнее Ванга, сильнее всей этой системы, пытавшейся превратить его в вещь. Его сила была не в мятеже, а в выдержке. Не в ненависти, а в долге. Долге перед памятью Елизаветы. И, как я теперь с мучительной надеждой допускала, возможно, в какой-то странной, искалеченной преданности мне самой.
Горький привкус подступил к горлу. Я сглотнула, глядя в темноту иллюминатора, за которой лежала бездна космоса. Эта пустота казалась мне менее чудовищной, чем пустота в моей собственной душе, открывшаяся мне сейчас.
Семь часов полета растянулись в вечность самоанализа. Каждый поворот мысли, каждое болезненное воспоминание вели к одному и тому же выводу: моя власть над Сэмом была самой большой моей ошибкой и самой страшной несправедливостью. И теперь, когда он был единственным, кто мог провести меня через грядущие бури, этот груз вины давил на плечи тяжелее, чем невесомость.
---
Наконец голограмма над моим запястьем замигала мягким зеленым светом: «Подключение к сети Эклунда установлено. Права владения подтверждены».
Я наблюдала, как волна физического облегчения буквально омыла моих невольников. Линн, не поднимая головы, просто перевернулась на бок и свернулась калачиком в своем углу, погрузившись в забытье истощения.
Кайл медленно поднялся на ноги,его движения были скованными, но уже лишенными того ужасного напряжения. Он подошел ко мне и без слов опустился на ковер у моих ног, осторожно прикоснувшись лбом к моему колену.