В этом сюрреалистическом сиянии резиденция Елизаветы казалась не творением архитектора, а порождением самой планеты. Низкая, приземистая, она вырастала из самой скалы, сложенная из темного, поросшего мхом и причудливыми лианами камня. Никакого стекла и хрома, никаких парящих платформ. Только мощь, сокрытая в простоте, и огромные, почти пещерные окна, отражавшие двойное сияние лун.
Я стояла, впитывая эту картину, чувствуя, как подкашиваются ноги от переутомления и переизбытка впечатлений. Океан. Вернее, огромное пресноводное море, но для меня, выросшей в металлических утробах города-купола, это был именно он. Темная, дышащая, бескрайняя масса воды, простиравшаяся до самого горизонта. Порыв был физическим — ощутить кожей ступней ледяную воду, песок, гальку, прикоснуться к этой новой, пугающей реальности. Я сбросила туфли и, не дожидаясь никого, спустилась по мокрым от брызг ступеням и плюхнулась в прохладную воду по щиколотку. Мелкая галька приятно упиралась в подошвы.
Холодная дрожь пробежала по спине — следствие стресса, усталости и этого оглушительного простора.
— Госпожа! — раздался тут же обеспокоенный голос Сэма.
В следующее мгновение он был рядом, и его руки, сильные и уверенные, подхватили меня, легко, как перышко.
— Прошу прощения за вольность, — голос прозвучал строго, но без упрека, — но я должен настоять. Атмосфера Эклунда, хотя и пригодна для дыхания, имеет иной состав микроэлементов и немного сниженное давление. Резкие движения и переохлаждение нежелательны, пока организм не адаптируется. Ваш чип уже подключился к локальной медицинской сети резиденции и отслеживает ваше состояние.
Я инстинктивно прижалась к его груди, чувствуя, как отступает кратковременная эйфория, сменяясь знакомым страхом. Опять проблемы с легкими? Опять зависимость от системы?
— Не волнуйтесь, — он, казалось, прочитал мои мысли. — Это естественная адаптация. Резиденция оснащена самым совершенным медблоком, превосходящим энтарский.
Я, к собственному удивлению, не сопротивлялась. Всепроникающая усталость оказалась сильнее остатков земных устоев. Краем глаза я заметила Кайла, застывшего на терассе с моей дорожной сумкой в руках. Его золотые глаза, обычно томные или полные скрытого вызова, были прикованы к Сэму. В них читалась не ревность, а нечто более горькое и сложное — щемящая потерянность. Линн, как тень, жалаcь у его спины, и ее бритый череп, испещренный татуировками, казался особенно уязвимым и беззащитным в этом диком, новом мире.
Сэм пронес меня через массивную деревянную дверь и опустил на широкий диван в просторной прихожей. Воздух здесь был неподвижным, пах пылью, старой древесиной и едва уловимым озоном — системы жизнеобеспечения, запущенные моим управляющим дистанционно с корабля, уже начинали свою невидимую работу.
Я откинулась на спинку, чувствуя, как тело наливается свинцом.
Передо мной, выстроившись в безупречную линию, замерли трое. Сэм — непроницаемый, с маской воина на лице, принявшего приказ. Кайл — прекрасный и надломленный, его поза выдавала бурю, сдерживаемую лишь силой чипа. Линн — съежившаяся, готовая раствориться от одного моего взгляда. Трое осужденных. Двое — на всю оставшуюся жизнь. Один — на долгие пятнадцать лет. И я, их невольная тюремщица, внезапно осознавшая весь груз этой ответственности.
Я посмотрела на Сэма, который опустился передо мной на колени, мягко присев на пятки. Потом мой взгляд скользнул на Кайла, который, после секундного замешательства, со сложным выражением лица последовал его примеру . И на Линн, которая, вся сжавшись, старалась вообще никак не проявлять свое присутствие, но теперь, видя присутствующих мужчин, с испугом опустилась на колени рядом.
Трое рабов. Три судьбы. И я, их госпожа, сидевшая на диване, чувствовала себя не повелительницей, а такой же потерянной и испуганной, как они. Мне внезапно, до боли, захотелось оказаться с ними на одном уровне. Убрать эту проклятую дистанцию, хотя бы на минуту. Но я осталась на диване. Слабость сейчас была непозволительной роскошью.
Они молчали, ожидая указаний, приказов, плана. Но что я могла им сказать сейчас, когда в голове был лишь хаос, усталость и оглушительная тишина нового мира?
— Первое, что мы делаем — ничего.
Сэм слегка нахмурился. Я видела, как его аналитический ум, отточенный годами научной работы, уже протестовал против бездействия, вычислял риски, строил модели. Но он промолчал.