В воздухе повисла тишина, настолько густая и тягучая, что, казалось, можно было резать ее ножом. В ней оглушительно звенел отзвук только что произнесенных Сэмом слов, таких отрешенных и жутких в своей окончательности: «...всего лишь собственность... не более чем инструмент».
Я чувствовала, как под тяжелым, осуждающим взглядом Арриона у меня холодеют кончики пальцев и по спине бегут мурашки. Он думает, что это я. Что это я довела его до такого состояния. Что я — чудовище, наслаждающееся унижением того, кто умнее и сильнее меня. И самое ужасное заключалось в том, что я и сама, глядя на эту сцену как бы со стороны, содрогнулась от внезапного, запоздалого озарения. За эти месяцы я настолько привыкла к роли Сэма — функциональной, удобной, безупречно безропотной — что даже не позволила себе задуматься, какая глубокая, выстраданная драма скрывается за этой идеальной маской слуги. Теперь же, наблюдая за молниеносной реакцией Арриона, я с болезненной, обжигающей ясностью осознала: то, что стало для меня привычной нормой этого Нового Мира, для других, здесь, на Эклунде, было чудовищным извращением, дикостью, пережитком того, против чего, судя по всему, и боролась моя тетя.
Сэм стоял, ввинчиваясь в каменный пол, чувствуя, как каждый нерв, каждое мышечное волокно в его теле напряжено до предела и кричит от унижения и бессильной, сокрушительной ярости. Он видел, как рука Арриона, рука его старого друга и соратника, медленно, почти нехотя опустилась, и в этом простом движении заключалось не просто отстранение, а нечто гораздо более страшное и окончательное — прощание. Прощание с тем человеком, которым он был когда-то. С коллегой, с равным, чье мнение ценилось и оспаривалось в жарких спорах. Чип в его виске горел ледяным, неумолимым огнем, настойчиво напоминая о незыблемости его нового, жалкого статуса, но острая, душераздирающая боль от потери собственного достоинства, от этого публичного самоотречения была в тысячу раз острее и невыносимее. Он сгорал заживо, ощущая, как тяжелый, полный неподдельной боли и немого упрека взгляд Арриона скользит по его унизительно склоненной спине и затем переводится на Алису.
Нет!
Неправильно.
Она не виновата.
Она всего лишь пешка в этой игре.
Но его голос, его воля, его право на защиту были наглухо заблокированы совершенной системой.
Он мог лишь молча, стоя по стойке «смирно», испепеляться изнутри от стыда и ярости, чувствуя, как под сложным узором татуировки, покрывавшей его череп, пульсирует отчаяние.
Первым опомнился Аррион. Он сделал едва заметный вздох, и его лицо, всего секунду назад искаженное гримасой настоящей, неподдельной боли, постепенно, с видимым усилием воли начало возвращаться к состоянию выверенной, почти ледяной сдержанности. Маска светского, радушного гостя наползала обратно, скрывая бурю эмоций, но глубокая трещина была уже пробита, и сквозь нее для меня, теперь обостренно внимательной, явственно пробивался холодный, стальной блеск взгляда стратега, который только что получил критически важную, пусть и крайне неприятную и горькую, информацию о своем новом оппоненте.
— Прошу прощения за... возникшую неловкость, — произнес он, и его голос вновь обрел те бархатистые, почти светские нотки, которые я слышала вначале, но теперь в них явственно слышалось напряжение натянутой до предела струны, готовая лопнуть в любой момент.
— Старые, укоренившиеся привычки. На Эклунде, вдали от удушающей атмосферы дворцовых интриг Энтара, мы давно и сознательно забыли о некоторых... условностях. Здесь, вдали от всего этого, мы научились ценить суть вещей и людей, а не пустые, ничего не значащие ритуалы.
Он не стал извиняться за саму попытку поздороваться с Сэмом как с равным. Нет, он извинился именно за «неловкость», за нарушение некоего неписаного протокола. Это был тонкий, мастерский ход, одновременно признающий тактический провал и сохраняющий стратегическую дистанцию. Этим он ясно давал мне понять: для него, для всего уклада жизни, который царил здесь при Елизавете, такое обращение с Сэмом — ненормально, это дурной тон, это пережиток другого, чуждого им мира, мира Вангов, от которого он здесь, на Эклунде, так яростно и последовательно уходил.