— Ничего страшного, — автоматически, почти рефлекторно ответила я, чувствуя, как у меня горит все лицо и учащенно бьется сердце. Я ощущала себя провинившейся школьницей, пойманной на грубой, бестактной и постыдной ошибке, глубинного смысла которой она до конца еще не понимает, но всепоглощающий стыд от которой является жгучим и совершенно реальным.
Аррион плавным, но в то же время исполненным скрытой силы жестом, в котором странным и поразительным образом сочетались врожденная аристократическая изысканность и суровая практичность полевого командира, пригласил меня пройти к накрытому столу. Его движения вновь казались выверенными и полными уверенности, но я, сама того не желая, теперь замечала малейшие, скрытые от постороннего глаза детали: как были напряжены мышцы его шеи и скул, как чуть более резко, чем того требовала простая вежливость, он отодвинул свой стул. Первая разведка боем, первая проверка истинных намерений нового, непредсказуемого правителя была им с треском проиграна. Шок от встречи с Сэмом в таком качестве явно выбил его из колеи, посеяв смятение, но, как я видела, не сломал его волю. Теперь он, как опытный тактик, собирался с силами, концентрировался для главного сражения — понять, с кем именно он имеет дело. С врагом? С марионеткой, послушной воле Ванга? Или, против всех odds, с потенциальным, пусть и слабым и неопытным, но все же союзником?
Ужин начался. Линн бесшумно появлялась и исчезала, словно тень, поднося изысканные блюда, сотканные из местных, абсолютно незнакомых мне продуктов, чьи вкусы и ароматы были столь же чужды и притягательны, как и сам этот мир. А Сэм, тем временем, окончательно замер у стены, превратившись в ту самую безупречную, неодушевленную статую, каковой я его до недавнего момента и считала. Но после произошедшей душераздирающей сцены его молчаливое, неподвижное присутствие стало поистине оглушительным. Оно висело в насыщенном запахами ужина воздухе тяжелым, давящим, невысказанно укоряющим облаком. Каждый стук ножа о керамическую тарелку, каждый глоток терпкого, густого вина, которое Аррион несколькими минутами ранее с гордостью назвал «вкусом самой скалы», отдавались в натянутой, звенящей тишине, будто зловещий аккомпанемент к главному, невысказанному вопросу, витавшему между нами: «Кто ты, Алиса Сомова? И что ты несешь с собой на мой Эклунд?»
Именно Аррион, как истинный хозяин, пусть и временный, нарушил это тягостное молчание, тщательно, словно сапер на заминированном поле, обходя все острые углы и потенциальные ловушки.
— Надеюсь, Эклунд все же встречает вас если не с радушием, то хотя бы с гостеприимством? — начал он, его голос вновь обрел плавность. — Первые впечатления, особенно у человека с художественным, творческим взглядом на мир, бывают, конечно, обманчивы, но зачастую они же — наиболее честны и даже ценны. Они еще не замутнены грузом знаний, это лишь чистая реакция на новизну, на столкновение с неизведанным.
— Он... безусловно, поражает, — нашлась я, ухватившись за эту нейтральную, безопасную тему, как утопающий хватается за соломинку. — Я никогда в жизни не видела ничего даже отдаленно подобного. Две луны, этот призрачный, двойной свет, заливающий все вокруг... биолюминесценция растений в том саду, где я была вчера... Все это сводит с ума. Как дизайнер, я могу оценить по достоинству абсолютную уникальность цвета. Здесь, кажется, нет ни одного привычного мне земного . Все оттенки — иные, будто смешанные на палитре безумного бога.
— Палитра... — Аррион чуть склонил голову набок, и в его глазах, впервые за этот вечер, мелькнула искорка неподдельного, живого интереса, не связанного с болью и оценкой. — Необычный и, должен признать, весьма точный ракурс восприятия. Елизавета тоже часто мыслила подобными образами, а не сухими схемами и чертежами. Она, помню, называла долину Хеллион «акварелью, написанной богом в приступе безумной, неудержимой радости», а горные хребты на восточном побережье — «скульптурами, которые ветер ваял на протяжении миллионов лет, не зная усталости». — Он отпил вина, и его взгляд на мгновение стал отрешенным, будто Аррион вновь видел перед собой те самые, знакомые до боли картины. — Для нее, знаете ли, красота никогда не была просто эстетической, оторванной от жизни категорией. Она была для нее тонким, но безошибочным индикатором жизнеспособности, здоровья всей сложнейшей экосистемы. Дисгармония в цвете, необъяснимое увядание биолюминесценции в определенных зонах часто предшествовали серьезному экологическому сбою, который не могли уловить даже самые современные и чувствительные датчики.
Опять Елизавета. Меня вновь, как острым ножом, кольнуло внутри. Это вечное, навязчивое сравнение. Этот постоянный, незримо присутствующий между нами призрак моей великой тети начинал действовать на нервы. Мне было не до поэзии и возвышенных метафор. Было до смерти страшно, одиноко и я чувствовала себя абсолютно не в своей тарелке.