— Я... пока вижу лишь поверхности, внешнюю, пусть и прекрасную, оболочку, — сухо, стараясь скрыть раздражение, ответила, отодвигая от себя тарелку с недоеденным странным фруктом, чья мякоть отдавала одновременно металлом и медом. — Чтобы по-настоящему оценить любую систему, понять ее скрытые слабые места и нераскрытый потенциал, нужны голые, объективные данные, сухие факты, а не красивые, но ничего не значащие метафоры. Метáфоры, увы, не помогут мне принять единственно верное и взвешенное решение, от которого, как я начинаю понимать, зависит слишком многое.
Аррион внимательно, не отрываясь, посмотрел на меня, и я буквально физически ощущала, как он взвешивает каждое мое слово, каждую интонацию, каждое микровыражение на моем лице. Он ловил малейшие вибрации, пытаясь просканировать мои истинные намерения, как сложнейший прибор.
— Данные... — повторил смотритель за мной, растягивая слово. — Да, конечно. Без них мы все — просто слепцы, безнадежно бредущие в кромешной тьме, обреченные на постоянные падения. — Он сделал нарочитую, театральную паузу, создавая в воздухе напряженное ожидание. — А что насчет... скажем так, социальных данных? Людей, которые эту сложнейшую, хрупкую систему населяют и ежедневно поддерживают равновесие? Вам удалось составить о них первое, пусть и самое поверхностное, впечатление? Уловить некий... общий настрой?
Вопрос прозвучал нарочито невинно, как естественное продолжение начатой нейтральной темы, но я всем нутром почувствовала ловушку. Он снова, окольным, извилистым путем, вел меня к Сэму. К тому, как я, новая хозяйка, воспринимаю людей, оказавшихся в моем подчинении.
— Люди... — я намеренно задумалась, тщательно подбирая выражения, чувствуя себя идущей по острию бритвы, по канату, натянутому над пропастью. — Пока что я, пожалуй, вижу в основном функции. Четко очерченные роли. Управитель, обеспечивающий бесперебойную жизнедеятельность всего этого комплекса. Служанка, поддерживающая быт и комфорт. Телохранитель, отвечающий за физическую безопасность. — Я намеренно не посмотрела в сторону Сэма, но кожей спины чувствовала его напряженное, почти физически ощутимое внимание. — Я еще не успела, да, если честно, и не имела пока возможности, разглядеть живых людей... На Эклунде. Впрочем, — я позволила себе легкую, почти невесомую и холодную улыбку, — всегда ли это вообще необходимо правителю? Иногда куда проще и, что уж греха таить, эффективнее взаимодействовать с уже отлаженными и предсказуемыми механизмами.
— Функции... — повторил Аррион, и в его уверенном голосе прозвучала едва уловимая, но от того не менее горькая и тяжелая нота. — Удобная, я бы даже сказал, соблазнительная парадигма для управления. Функцию можно включить или выключить одним нажатием кнопки. Ее можно заранее, со стопроцентной точностью, заложить в любой алгоритм. Ее можно, в конце концов, без особых сожалений заменить в случае поломки на аналогичную, более новую модель. С живым человеком, к сожалению или к счастью, такой фокус не пройдет. Человек... он не ломается с щелчком. Он ломается медленно, мучительно, часто — безвозвратно, с непоправимыми последствиями для своей сущности. Или, что порой гораздо страшнее и незаметнее, он не ломается, а... гнется. Постоянно, день за днем, подстраиваясь под ожидания и требования системы, пока в один далеко не прекрасный день не перестает узнавать собственное отражение в зеркале, пока не забывает звук своего собственного, не искаженного чужим приказом, голоса. — Он с силой, почти с яростью, отломил кусок хлеба, его движения были резкими.
— Елизавета, хоть это и было небезопасно, обладала тем редким и поистине бесценным даром — видеть прежде всего человека, а не только его сиюминутную пользу для системы. Умение разглядеть живую, пульсирующую личность за функциональной маской, было, я уверен, ее самым ценным, поистине невосполнимым активом. И одновременно — ее самым большим и непредсказуемым стратегическим риском. Ибо личность, в отличие от функции, по своей природе непредсказуема. Ей нельзя просто приказать. С ней нужно договариваться. Ее нужно уважать. Ей нужно... верить.
Он снова сравнивал. Снова, с упорством, достойным лучшего применения, ставил мне в пример святую, непогрешимую Елизавету, чей образ в его устах стремительно приобретал почти мифические, недостижимые черты. Раздражение, терзавшее меня с самого момента моего прибытия, закипало в груди с новой, неудержимой силой. Мне до чертиков надоело быть бледной, вечно ошибающейся копией своей великой тети. Я устала от этого постоянного, давящего прессинга чужих, завышенных ожиданий.