— Возможно, в ее уникальном, привилегированном положении такая роскошь, как пристальное разглядывание человеческих душ, была вполне допустима, — парировала я, и в моем собственном голосе впервые за этот вечер зазвучали отчетливые, стальные нотки холодности и отстраненности. — У нее была безоговорочная, тотальная поддержка самого могущественного человека в этой звездной системе. Незыблемая, никем не оспариваемая власть. И, что немаловажно, практически неограниченные финансовые и технологические ресурсы. У меня же на данный момент есть лишь весьма сомнительное счастье в виде клочка бумаги с несколькими печатями, подписанного бог знает где, на каких-то далеких и чужих планетах, да неподъемный, свалившийся как снег на голову, груз абсолютно чужих мне проблем, которых я не просила, не желала и к решению которых, если уж начистоту, абсолютно не готова. Простите за прямоту, но при подобных вводных мне как-то не до сантиментов и тонких душевных организаций.
Аррион замер с куском хлеба на полпути ко рту. Его взгляд, до этого момента скользивший по мне оценивающе, но все же с некоторой долей снисхождения, вдруг стал пристальным, острым, пронзительным, как скальпель опытного хирурга. Наконец-то он выманил меня из укрытия вежливой, напуганной и неуверенной в себе наследницы. Наконец-то я показала ему свои настоящие, пусть и отточенные страхом и отчаянием, когти. Не уверенности или силы, нет — скорее, отчаянной, горькой иронии и смиренного признания собственного бессилия. Но и это, как я понимала, было для него ценной информацией, кусочком головоломки.
— Понимаю, — медленно, намеренно растягивая слова, произнес Аррион, не отводя от меня своего пронзительного взгляда ни на секунду.
— Легко быть мессией, провидцем, небожителем, когда за твоей спиной стоит вся несокрушимая мощь империи Вануату и обожающий муж, готовый на любые, даже самые безрассудные авантюры и траты, ради осуществления самого безумного проекта. — он произнес фамилию Вануату с легким, едва уловимым, но от того не менее ядовитым пренебрежением, тонким, как лезвие бритвы, ядом, искусно вплетенным в бархат его голоса.
— Но именно в те моменты, когда у тебя на руках лишь этот самый жалкий клочок бумаги с печатью и груз, что вот-вот раздавит тебя насмерть, — именно тогда, я уверен, и проверяется, из какого теста ты на самом деле сделан. Можно, стиснув зубы, попытаться этот груз нести. Тащить на своих, пусть и слабых, плечах, спотыкаясь, падая, поднимаясь вновь, но все же упрямо идя вперед, к своей цели. А можно... — он сделал театральную, многообещающую паузу, вглядываясь в меня еще интенсивнее, — переложить его на широкие, сильные плечи того, кто предложит взамен столь желанные стабильность, защиту, покой и отсутствие ответственности.
Аррион смотрел на меня, не мигая, его глаза, казалось, просвечивали меня насквозь, читая самые потаенные, самые темные мои мысли и страхи. Он не назвал имя Ванга-младшего. Но он знал. Черт возьми, он знал все. Или, как минимум, с пугающей, почти мистической точностью догадывался о том ультиматуме, о том предложении, которое висело надо мной дамокловым мечом. И теперь проверял, насколько я уже внутренне сломлена, насколько уже готова капитулировать, насколько мои животные страхи перевешивают амбиции или хотя бы жалкие остатки самолюбия.
Гнев, горячий, очищающий и придающий сил, внезапно, как удар молнии, закипел во мне, сметая часть страха и оцепенения. Вновь, уже в который раз, меня пытались поставить перед свершившимся фактом, лишив фундаментального права на сомнения, на ошибки, на мучительный, но свой собственный поиск пути.
— Стабильность... — с силой, с глухим, угрожающим стуком, который прозвучал особенно громко в звенящей тишине, я поставила почти полный бокал на стол, и темно-рубиновое вино расплескалось, как алая кровь по белоснежной скатерти. — Это роскошная, недостижимая абстракция, доступная лишь тем, у кого под ногами есть хоть какая-то, пусть и зыбкая, почва! Это когда ты, если уж не знаешь наверняка, то хотя бы с долей вероятности предполагаешь, что тебя ждет завтра! У меня сейчас, поверьте, нет даже этой примитивной, базовой роскоши! Так что давайте, ради всего святого, пока оставим в стороне все эти высокие материи и заумные философские дилеммы! — мой голос звенел от натянутого, сдерживаемого с огромным трудом напряжения, граничащего с истерикой. — Расскажите лучше, что происходит на практике с вашей знаменитой «акварелью богов»? Какие самые срочные, самые кровоточащие и не терпящие отлагательств проблемы мне предстоит решить в первую очередь, если...— я сделала драматическую паузу, впиваясь в него взглядом, в котором смешались вызов, отчаяние и решимость, — ...если я все-таки решусь этот чертов, неподъемный груз не перекладывать на другие, куда более сильные и опытные плечи?