—Прошу прощения за задержку, господин Аррион. С разрешения моей госпожи, я постараюсь проанализировать данные. Благодарю за оказанную честь.
Акт самоуничижения, идеально вписанный в протокол. Воздух застыл.
Аррион посмотрел на сложенные руки Сэма, затем на меня. В его взгляде было написано: «Вы позволяете этому продолжаться». Но через секунду он взял себя в руки, в то время как его помощник смотрел на Сэма, разинув рот.
—Благодарю за вечер, Алиса, — голос Арриона вновь обрел светскую гладкость. — Ваше гостеприимство безупречно. Надеюсь, изучение материалов поможет вам принять верное решение.
—Я обязательно изучу их, — ответила я, чувствуя, как горит лицо. — Не хотите ли перед дорогой ещё чашечку кофе?
—Благодарю, но, к сожалению, меня ждут неотложные дела. Позвольте откланяться. Я свяжусь с вами для организации следующей встречи, если позволите?
—Сэм, проводи гостей, — распорядилась я.
Они вышли. Я осталась одна в звенящей тишине кабинета.
На улице Аррион резко сказал помощнику:
—Иди, не жди меня.
Тот кивнул и почти бегом направился к транспорту.
Аррион подошел к Сэму, стоявшему у входа.
—Сэм, я... прости. Не думал...
—Господин Аррион, — Сэм резко, почти по-щенячьи втянул воздух, и его веко задрожало от новой, невидимой волны боли. Он перебил вольного. — Прошу... не извиняйтесь. Это... неправильно.
Он с трудом поймал дыхание и закончил уже ровным, механическим тоном, глядя куда-то мимо плеча Арриона:
—Я лишь надеюсь, что госпожа... не оставит Эклунд.
Аррион сжал кулаки, понимая дальнейший диалог не имеет смысла. Он кивнул — коротко, резко — и ушел, не оглядываясь.
Шаги Сэма по мраморному полу кабинета отдавались в его собственной голове глухими ударами. Каждый звук — эхо сегодняшних унижений: холодный, аналитический голос, переводящий божественные откровения Арриона на язык смертных; короткая, яростная вспышка боли за попытку спорить с коллегой; и наконец — этот финальный аккорд. Колени, коснувшиеся холодного пола перед человеком, с которым он когда-то пил пиво, обсуждая будущее этого мира. Он вошел, и дверь с тихим щелчком закрылась, отсекая его от внешнего мира, оставляя наедине с ней.
Алиса стояла спиной к нему, у большого панорамного окна, вглядываясь в багрово-изумрудную ночь Эклунда. Ее силуэт, обычно такой собранный и острый, сейчас казался сломленным и по-детски беззащитным.
Он заставил свои ноги сделать последние шаги, опустился на колени на холодный камень и тихо выдохнул:
—Госпожа…
Она вздрогнула, резко обернулась. Сэм не поднимал головы, ожидая приказа, упрека, ничего. Но в ответ была лишь тишина, натянутая, как струна. Он не выдержал и поднял взгляд.
И замер.
Алиса плакала. Бесшумно, но от этого лишь пронзительнее. Слезы текли по ее щекам ровными, тяжелыми каплями, оставляя темные следы на шелке ее платья. Она не всхлипывала, не пыталась их смахнуть. Просто смотрела на него сквозь эту водяную пелену, и в ее глазах была такая бездонная, отчаянная растерянность, что у него внутри все перевернулось. Он видел ее гневной, жестокой, испуганной, надменной. Но никогда — сломленной. И никогда — плачущей.
Я смотрела на него, на этого сильного, несгибаемого человека, стоявшего на коленях на холодном камне, и не могла остановить поток слез. Они текли сами, против моей воли, смывая остатки гордыни и напускной холодности. Я плакала последний раз в детстве, когда разбила коленку. С тех пор училась держать удар. Но этот удар был сильнее меня.
— Я не могу, Сэм, — голос мой прозвучал хрипло, разбито. — Я не могу быть ей. Елизаветой. Я не хочу.
Слова вырывались сами, обнажая ту самую, детскую правду, которую я так тщательно скрывала даже от себя.
— Я не понимаю этих отчетов. Мне страшно от этой тишины за окном. Я ненавижу Ванга, но… но его предложение… оно кажется таким простым выходом. Просто… отдать все ему. И остаться ни с чем. Или со всем этим… — я махнула рукой в сторону окна, в сторону всей планеты, — и сойти с ума от ответственности.
Я снова посмотрела на него, на его широкие плечи, которые, казалось, могли вынести любую тяжесть. На его лицо, застывшее в странном оцепенении.
— Я не готова, — прошептала я, и в этих словах была вся моя суть. Не наследница могущественной империи, а испуганная женщина, уставшая притворяться. — Я просто не готова.
И в этот момент, глядя на него стоящего на коленях, до меня наконец дошла вся чудовищная нелепость происходящего. Я, скулящая о своем бессилии, и он, гений, вынужденный из-за моего бессилия ползать у моих ног.