Голос Елизаветы, такой живой, наполненный энергией и какой-то лихорадочной страстью, заполнил тишину. Он был моложе того, что я слышала в официальных записях, и в нем не было и тени той усталой мудрости, которую я ей приписывала.
«…Аррион уверяет, что его расчёты безупречны. Говорит, шанс один на миллиард, что сканеры смогут найти искомую аномалию в заданном секторе. Его глаза горят, как у фанатика. Но можно ли доверять его моделям? Он блестящий математик, гений абстракции, но так ли уж непогрешимы его алгоритмы, когда на кону стоят реальные судьбы миллионов, а не виртуальные переменные? Иногда мне кажется, он видит в этом лишь грандиозное, прекрасное уравнение, а не людей, которые будут жить или умирать по его решению. Сэм более осторожен. Его скептицизм, его вечные «а что, если» выводят меня из себя, но он…»
Запись оборвалась. Я лихорадочно пролистала дальше, нашла текстовый файл, датированный несколькими месяцами позже.
«…Сэм предупреждал. Снова и снова. Говорил, что играем с огнём, граничащим с самосожжением. Но разве можно остановиться, когда видишь финишную черту? Когда ты уже чувствуешь ее под ногами? Мы создали не просто планету, Сэм. Мы создали возможность. Шанс вырваться из этой прогнившей, удушающей системы, построенной на костях и чипах. Я не могу остановиться. Даже ради него».
На этом запись снова обрывалась. Я пролистала дальше, но следующая запись была посвящена уже чему-то другому — каким-то техническим спецификациям, графикам и формулам, в которых я ничего не понимала. Ничего, что бы могло раскрыть для меня Сэма. Лишь призрачный образ, как голос осторожности, голос разума, который пытался удержать Елизавету от какого-то рискованного шага. И образ Арриона — гениального, но, возможно, слишком оторванного от реальности.
Затем я увидела ещё одну папку " Приговор", и какое то мерзкое предчувствие пробежало холодными мурашками по спине.
В этот момент в дверь постучали. Сначала тихо, почти неслышно, а потом настойчивее, с оттенком отчаяния.
— Войди, — бросила я, не отрывая глаз от планшета, открывая документы.
Дверь открылась, и на пороге возник Кайл. Его лицо, обычно такое прекрасное и безмятежное, было бледным, как полотно, а глаза — огромными от немого, всепоглощающего ужаса. Он сделал шаг вперёд, и его ноги подкосились, будто все силы разом покинули его тело. Он не упал, а рухнул на колени, и звук, с которым его кости ударились о твердый пол, отозвался во мне короткой, острой болью.
— Госпожа… — его голос прерывался, переходя в хриплый, сдавленный шёпот. — Прошу вас… умоляю…
Я отложила планшет, холодное тяжелое ощущение неотвратимой беды сжало мне горло, перехватывая дыхание.
— Встань, Кайл. И говори. Что случилось?
Он не встал. Вместо этого мужчина пополз ко мне по полу, как раненый зверь, движимый лишь инстинктом самосохранения, и ухватился за край моего халата дрожащими, ледяными пальцами.
— Не отдавайте меня! Пожалуйста! Я буду делать всё, что угодно! Любую вашу прихоть, любое, даже самое извращенное желание… Только не отсылайте меня обратно! Не продавайте! Умоляю!
Его истерика была настолько искренней, настолько полной чистого, животного ужаса, что у меня сжалось сердце, а в глазах выступили предательские слезы. Я быстро смахнула их.
— Кто сказал, что я собираюсь тебя продавать? — спросила я, хотя в глубине души прекрасно понимала, что в случае брака с Вангом судьба Кайла была бы предрешена. Ванг не потерпел бы возле своей новой жены «игрушку», купленную на аукционе в порыве гнева и отчаяния.
— Я… я слышал, как вы говорили с господином Сэмом… о браке… о возвращении на Энтар… — он задыхался, слова путались. — Все знают, что происходит с рабами Вертина, которые не угодили новым хозяевам! Особенно с такими, как я! Нас ломают! Ломают специально, чтобы другим неповадно было! Нас… — он не мог договорить, его тело содрогнулось в немой, мучительной судороге, и он забился в тихом, безумном припадке страха.
В его глазах, поднятых на меня в мольбе, был такой чистый, непритворный ужас перед физическим уничтожением, такой страх боли и насилия, что мне стало до тошноты стыдно. Я думала о глобальных политических категориях, о совете двадцати, о наследии Сомовых, о своих личных амбициях и страхах. А он думал о самом базовом — о том, чтобы его не искалечили, не сломали окончательно. О том, чтобы просто выжить.
— Встань, — повторила я уже строже, заставляя свой голос звучать твердо. — И успокойся. Никто тебя никуда не отдает. Пока что.
Последние два слова я добавила мысленно, с горькой иронией осознавая их правду. Но его паника, его абсолютная, детская беспомощность заставили меня действовать. Если я действительно должна была принимать судьбоносные решения, то должна была понимать, о чьих конкретно судьбах, помимо своей, идет речь. Я не могла больше прятаться за абстракциями.