Анне выпал тот самый шанс — заветный билет в Новый Мир, о котором грезили все под куполом. И этот мир встретил ее не сияющими городами и необъятными просторами, а стерильным залом суда и Коррекционным центром. Ее стёрли. Сломали за ум, за волю к жизни, за то, что она посмела бороться за свой «билет в рай», когда система предписала покорно принять смерть или пожизненный анабиоз. «Высший отклик на коррекцию». Анну превратили в идеальный инструмент, вытравив из нее все, что делало ее человеком.
Меня затошнило по-настоящему. Горький комок подкатил к горлу. Я смотрела на это существо — на осколок надежды, растоптанный системой, на живое доказательство ее беспощадной, аморфной жестокости, — и окончательно понимала. Ванг Вануату не просто предлагал мне брак. Он предлагал мне стать частью этой машины. Машины, которая превращает Анну Попову в Линн. Машины, которая держала в страхе Кайла. Машины, которая сломала Сэма. Стать одним из ее винтиков, одной из шестеренок, давящих и перемалывающих человеческие судьбы.
— Линн, — мой голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове. — Подойди ко мне.
Она поползла. Не встала, а именно поползла на коленях, ее движения были отлажены до автоматизма, плавны и жутки в своей совершенной, отточенной унизительности. В них читалась та же мелкая, почти невидимая дрожь, что и у Кайла — последний, подавляемый чипом рудимент собственной воли, проступающий сквозь запрограммированное послушание.
— Посмотри на меня.
Она медленно подняла голову. Ее глаза, огромные, голубые и бездонные, были полны немого, животного страха. В них не было слез. Только чистая, концентрированная боязнь боли, небытия, возвращения в нечто, что было в тысячу раз страшнее текущего положения.
— Твое имя — Анна Попова? — спросила я тихо. — И ты убедила техника помочь тебе? Ты сама, своими руками, создала себе лекарство?
Ее веки дрогнули. По лицу пробежала едва заметная судорога — признак запрещенной, болезненной нейронной связи, попытки мозга получить доступ к заблокированным воспоминаниям.
—Да, госпожа, — безжизненный, монотонный шепот.
— Зачем? — выдохнула я, хотя прекрасно знала ответ. — Почему ты не легла в криокапсулу, как тебе приказывали! Расскажи! Всю правду!
Она замерла, ее дыхание стало прерывистым, неровным.
—Я... боялась, — прошептала девчушка, и в ее глазах на секунду, как вспышка, мелькнула тень того давнего, всепоглощающего ужаса. — Боялась, что не проснусь. Боялась, что мой шанс... мой единственный шанс... исчезнет навсегда. Я так долго... так сильно... хотела увидеть звезды. Настоящие. Не через купол. А он... он был добрый. Он посмотрел на меня... и пожалел. А потом... он так испугался. Говорил... что нас обоих сломают за это. Я... я видела, как он плакал, перед тем как уйти...
Она замолчала, снова погружаясь в безопасную, не требующую мыслей пустоту. Этого было достаточно. Больше, чем достаточно.
Я сидела, онемев, не в силах пошевелиться. Это не было злым умыслом, не было коварным планом. Это была... цепь трагических, роковых случайностей, упирающихся в железобетонную, бездушную логику Системы. Девушка, выигравшая свой единственный шанс на лучшую жизнь, столкнулась лицом к лицу со смертью. И вместо того чтобы покорно лечь в криокапсулу (и, с высокой вероятностью, никогда из нее не выйти), Анна использовала свой ум, свою силу убеждения, свою волю к жизни, чтобы бороться. Она совершила чудо, спасла себе жизнь. А техник... он проявил слабость. Не злобу, не корысть, а простую человеческую слабость — жалость, сострадание, а потом — животный страх перед наказанием. И Система, этот безупречный механизм, уничтожила их обоих. Ее — за ум, за непокорность, за нежелание быть винтиком. Его — за слабость, за человечность.
Я медленно поднялась и, нарушая все мыслимые и немыслимые дистанции и протоколы, опустилась перед Линн на колени, оказавшись с ней на одном уровне, и глядя прямо в ее пустые, голубые глаза.
— Анна, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало четко и ясно, и в моем голосе впервые зазвучала не жалость, а холодная, стальная клятва. — Ты увидела свои звезды. Ты на новой планете. И я обещаю тебе, здесь твой ум, твоя воля к жизни больше не будут твоим преступлением. Никогда.