— Сэм, — позвала я, и голос мой прозвучал чужим, слабым, но чистым в наступившей тишине. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Обо всем.
Теперь я была готова услышать его историю. И боялась этого больше, чем гнева Ванга, больше, чем ответственности за целую планету. Потому что в его глазах я видела ту же бездну, что и в глазах Анны Поповой. И теперь мне предстояло в нее заглянуть.
Глава 26
Мать старалась показать, что всё в порядке, но на вопросы старшего сына о том, где брат с сестрой, лишь нервно передёргивала плечами. Самуэль специально подгадал время приезда под вечер, чтобы младшие уже вернулись из школы. Но, судя по всему, кроме женщины, дома никого не было.
Тишина на веранде была густой, почти осязаемой. Сэм сидел на скрипучем полимерном кресле, облокотившись на колени, и смотрел на узкую трещину, рассекавшую бетонное основание крыльца. Всё здесь было таким же — и та же трещина, только чуть шире. Солнце садилось, отбрасывая длинные тени от ржавого каркаса старого робота-сенокосилки, замершего на задворках.
Сам дом не изменился с его последнего визита полгода назад. Сэм и вовсе не появлялся бы в материнском доме, если бы не младшие.
Ждать. Он всегда ждал. И пока ждал, память, как навязчивый алгоритм, запускала одно и то же.
Первая картинка всегда была цветной. Ему семь, и он сидит на плечах у отца. Выше всех в мире. Отец смеётся, держит его за голые щиколотки, а снизу, запрокинув голову, смеётся мать. Отец пахнет солнцем, моторным маслом и чем-то другим, тёплым и надёжным — безопасностью.
Он мог ответить на любой вопрос. Почему трава зелёная? Почему звёзды светят? Он не отмахивался, а садился рядом, и мир превращался в гигантскую, увлекательную головоломку. «Видишь, Сэмми, всё состоит из маленьких частичек. И даже самая сложная машина — это много простых правил, сложенных вместе».
Отец целовал маму в макушку, а его, Сэма, — в лоб, перед сном. Это воспоминание было таким ярким, что на веранде у взрослого Сэма непроизвольно дрогнули уголки губ. И тут же застыли.
Потом картинка гасила цвета. Больница. Холодный свет. Мать, похожая на тень, с лицом из белого парафина. Она не плакала. Она замерла.
Их ферма, некогда образцовая, тихо умирала. Роботы-пахари, не получая вовремя команд, стояли в полях, как металлические истуканы. Дроны для полива зависали над грядками, разряжаясь впустую. Сэму было семь, но он уже видел несправляющиеся системы. Он подошёл к главному терминалу, тронул потускневший экран. Мать, проходя мимо, просто отвела его руку. «Не трогай. Всё равно ничего не получится». Её голос был плоским, как звук разрядившегося динамика. Она была призраком в собственном доме, а он — её тенью, беспомощно наблюдающей, как рушится их мир.
Потом появился он. Геворг. Рекомендованный соседями «хороший управляющий», который «поднимет хозяйство». Сначала он был просто функцией: грубоватый, но деловитый мужчина, чьи команды оживляли застывших роботов. Потом он стал задерживаться после работы. Приносил Диане редкие, дорогие для их мира подарки из городского синтезатора. Говорил с ней низким, уверенным голосом. Цвет постепенно возвращался в щёки матери. Сэм, тогда восьмилетний, чувствовал облегчение. Кто-то взял на себя груз, который он был не в силах поднять.
Потом — свадьба. Быстро и буднично. И почти сразу беременность— двойня: Иван и Макс. А через полтора года еще одна: Род и Агни. Дом наполнился криками, запахом детского питания и вечным гулом нянь-дронов. Сэм, ставший старшим братом для четверых, обнаружил, что исчез. Не физически. Его просто перестали замечать. Он был фоном. Тихим, умным мальчиком, который никогда не доставляет хлопот. Учился, делал уроки, а потом шёл чинить то, что сломалось: детскую колыбельку-качалку, сенсор дрона-уборщика, цепь питания в кухонном автомате. Сэм делал это молча, потому что проще было починить самому, чем объяснять кому-то, что и как. Его мир сузился до пространства между школой, младшими и внутренней схемой вещей, которую он один видел насквозь.
И всё это время, как фоновый шум, нарастало другое — пьянство Геворга. Сначала по праздникам. Потом по выходным. Потом — просто потому что.
Система фиксировала нарушения: запах этанола в выдыхаемом воздухе, тремор рук, снижение продуктивности. На терминале мигали предупреждения. Но никто не реагировал. И по началу каждый раз Геворг клялся и божился, что бросит пить, и иногда ему удавалось продержаться три-четыре месяца. Но срывы наступали неминуемо, неся с собой пьяные драки, оскорбления жены и детей, безденежье и тяжкий труд для совсем ещё юного Самуэля.