И вот ему тринадцать. Не «почти», а ровно тринадцать — день рождения прошёл незамеченным, если не считать куска домашнего пирога, который мать сунула ему утром со словами: «На, Сэмми, это тебе». Он даже спасибо не успел сказать — Диана уже вышла во двор.
А вечер врезался в память с чёткостью голограммы, каждый пиксель — болью.
Отчим вернулся не просто пьяным. Он вернулся системной ошибкой. Геворг кричал, издавал низкочастотный рёв, похожий на звук перегруженного двигателя. Предметы вокруг него падали не случайно — они становились мишенями.
Сэм, как всегда, был с младшими. В их комнате. За стеной — грохот, приглушённые всхлипы матери. Иван и Макс, четырёхлетние, притихли, глаза — огромные, влажные диски страха. Трёхлетние Род и Агни в манеже не плакали. Они замерли, как маленькие зверьки, чувствуя угрозу на уровне инстинкта.
И тогда Сэм начал говорить. Не для того, чтобы утешить. Для того, чтобы перенаправить. Его голос стал ровным каналом, по которому он передавал не эмоции, а данные.
—Вы знаете, — начал он, и голос его звучал странно — нарочито спокойно, почти мелодично, — почему ночью звёзды такие яркие?
Дети переглянулись.
—Потому что они очень-очень далеко, — продолжал Сэм, глядя куда-то поверх их голов, в потолок, за которым уже раскинулось чёрное бархатное небо его воображения. — И каждая звезда — это светило. Как наше. Только вокруг них крутятся другие планеты. Совсем не такие, как здесь.
За стеной что-то тяжко рухнуло. Диана вскрикнула. Сэм вздрогнул, но не прервался. Он повысил голос, чтобы перекрыть шум.
—На одной из таких планет, серебряной, вся поверхность покрыта не песком, а мягким, как шёлк, мхом. И он светится изнутри. Тихо. Так, что ночью там светло, как днём, только свет не жёлтый, а серебристо-голубой.
—А люди там есть? — спросил Макс, забыв на мгновение о страхе.
—Не люди, — сказал Сэм, и его губы дрогнули в подобии улыбки. — Там живут сияющие. Они сделаны из того же света, что и мох. Они не ходят, а скользят над поверхностью, и у них нет голосов, но они поют — цветом. Если радуется — становится ярко-золотым. Если грустит — переливается глубоким синим.
Он рассказывал, и постепенно магия слов начала работать. Иван прислонился к стене, полузакрыв глаза, представляя. Макс устроился на полу рядом с ним, поджав ноги. Род обхватил колени руками и уставился на брата, забыв про шум за дверью. Даже Агни перестала тихо плакать, уткнувшись мокрым лицом в одеяло, лишь её худенькие плечики время от времени вздрагивали.
А за стеной продолжался ад. Теперь уже не крики, а монотонные, пьяные упрёки Геворга, перемежающиеся приглушёнными всхлипами Дианы. Звук пощёчины — резкий, сухой, как щелчок бича. Сэм сжал зубы до боли, но голос его не дрогнул. Он углубился в детали.
—А на соседней планете, изумрудной, растут леса из хрустальных деревьев. Они не гнутся, а звенят, когда дует ветер. И живут там хранители — маленькие, зелёные, с крыльями из папоротника. Они умеют говорить с деревьями и знают, где прячутся родники с живой водой.
Он рассказывал им о планете огненных рек, где драконы спят в жерлах вулканов, и о ледяном мире, где города построены внутри айсбергов. Сэм выдумывал на ходу, черпая вдохновение из обрывков старых книг, случайно услышанных в сети и собственной, ненасытной жажды к знаниям, которая уже тогда пробивалась сквозь толщу повседневной мути. Он строил для них крепость из слов. Возводил стены из метафор. И наполнял её светом, цветом, музыкой — всем тем, чего так отчаянно не хватало в их серой, пропахшей бедностью и страхом реальности.
Час. Может, больше. Голос его стал хриплым. За стеной наступила тишина — тяжёлая, зловещая, пьяная тишина засыпающего на полу Геворга. Слышно было только неровное дыхание Дианы и рваный храп.
—А на нашу планету они прилетают? — прошептал Иван, уже почти спящий. — Сияющие?
Сэм посмотрел на него. На всех них — сбившихся в кучку, доверчивых, наивных.
—Прилетают, — солгал он, потому что правда была слишком жестока. — Только их корабли невидимые. Они парят высоко-высоко и смотрят. И если видят, что где-то темно и страшно, они посылают туда немного своего света. Вам снился когда-нибудь яркий, цветной сон?
Мальчики кивнули, глаза у них стали мутными от усталости и наступающего сна.