В приюте работников всегда не хватает. Мало кто соглашается работать почти бесплатно, фактически, только за кров и еду. Таких, как Аришшия, ещё поискать. Другие же, как кастелянша, я даже не знаю, чего делают в приюте. Потому детям и приходится всё самим для себя делать. И вот мы действительно уставали.
А Гильдиш говорит, что устал. Ну, вот… ушёл.
Новым управляющим стал господин Флош – супруг кастелянши приюта. Она давно за него хлопотала. Они всей семьёй в приюте обустроились. И дочка их тут жила. Не с детьми, конечно, а в отдельных комнатах вместе с родителями…
Аришшия всё волновалась о сохранности броши, бегала к этому господину Флошу. Вроде, заручилась его обещанием, успокоилась. Я и брошь-то эту совсем смутно помню. С тех пор, как шесть лет назад Аришша отдала драгоценность господину Гильдишу, так она и сама редко её видела.
Я, когда на платье бархатное с панталонами смотрю, и то не верю, что эти вещи мои. Настолько они отличаются от той одежды, в которой мне сейчас приходится ходить. Только как не поверить Аришше, когда она в который раз с упоением рассказывает, как я попала к ней?
Верю-то верю… вот они доказательства – чудесное бархатное платье, нисколько не тронутое временем и молью, и смешные штанишки из плотного кружева. Да. Если б Аришша не рассказывала, какая я была замечательно красивая.
Чудесные мягкие кудри нежного орехового цвета, пухлые губки, розовые щёчки с ямочками и зелёные блестящие глаза в обрамлении густых ресниц. Вот такая я была по её словам! Послушаешь… будто куклу описывает. Ту самую, с которой дочка Флошев играет. Только глаза у той куклы синие, а так один в один описание игрушки.
Но когда я заглядываю в бочку с дождевой водой, стоящую в саду нашего приюта, то вижу пугало, а не куклу.
В воде отражается жуткая уродина, которой только людей пугать. Тонкая, как бумага, тускло-серая кожа обтягивает кости черепа так плотно, что видны даже контуры дёсен, потому что молочные зубы выпали, а новые никак не росли. Из-за этого на щёках не ямочки, а ямы. Губы только по цвету угадать можно – иссиня-серому. А так, рот похож на рыбью пасть. Глаза мутные и совершенно бесцветные с опухшими воспалёнными веками без ресниц. Бровей тоже нет. Вдобавок ко всему, волосы постоянно ломаются и осыпаются. Из-за этого кожа головы покрыта редким бесцветным пушком, и со стороны я выгляжу совсем лысой. Сама башка болтается на тоненькой шейке. Остальная несуразность, слава Сёстрам, спрятана под старой одеждой, доставшейся мне, как и другим младшим приютским от старших, выросших из тряпок, что иногда жертвуют приюту жители городка. Особенно я стараюсь прятать тёмное пятно на плече, которое постоянно чешется и шелушится противными ошмётками. Ф-фу!
И в результате, вся эта «красота» ростом едва с шестилетнего ребёнка сравнялась, хотя мне точно уже больше восьми было.
Только Аришша упорно называет меня красавицей, будто не замечая чудовищного облика. Если б ещё никто её не слышал! Приютским только дай повод! Ох, как они веселятся и зубоскалят. Мне даже прозвище подходящее дали – Чукра. Ага, чудовищная красавица!
Ни одна приютская девчонка со мной играть не хочет. Фыркают, что я заразная. Это они ещё пятна на плече не видели. Хотя наш лекарь, исследовав плечо, сказал, что это не зараза, а особенность моего организма. Наверно… Только мальчишкам плевать, как я выгляжу. Главное, бегаю быстро и по деревьям лазаю не хуже их.
Это да. И бегаю, и лазаю, даже дерусь иногда, если не болею.
Не заразно болею, конечно. Врут девчонки. Потому что никто в приюте так не болеет, кроме меня. И даже приютский лекарь господин Крытис не может определить мою болезнь. А я называю её: «Дзонь». Именно, с такого звука и начинается каждый приступ.
Дзон-нь!
Как будто где-то разбилось что-то стеклянное. Правда, кроме меня этот звук почему-то никто не слышит. А мои слова списывают на воспалённое болезнью воображение.
Но и перед следующим приступом опять отчётливо слышу: «Дзон-нь!»
Ещё звенит эхо стеклянного звона, а из меня нечто злое начинает тянуть что-то очень важное. Я не вижу и не понимаю, что это, но хорошо чувствую, как зло тянется ко мне. Сразу же накатывает неимоверная слабость, которая буквально валит с ног. Выкручивает мучительной судорогой мышцы и почему-то мои рёбра сами собой сжимаются изнутри, не давая вздохнуть. А самое противное, когда накрывает беспамятство. Нет ничего хуже, чем на потеху приютским валяться тряпкой где попало. Приступ ведь не спрашивает, валит с ног там, где застанет – на полу посреди коридора с веником в обнимку или во время еды, сунув носом в тарелку с жидким супом.