Оставалась сотня метров. Мужчина заметил двух человек, что шли ему навстречу — и совершенно не показывал никакого внимания. Он продолжал идти, как шёл ему навстречу Гавриил — тоже высокий и гордый собой. Пятьдесят метров… тридцать… двадцать. Они были всего на расстоянии нескольких шагов. Вдруг, Гавриил дёрнул рукой, доставая складной нож из кармана, раскрыл его, и бросился на проходящего рядом человека. Акаша, насколько мог, побежал к ним, пытаясь понять: не случилось ли с его другом чего плохого — почему он стоит над человеком. Возможно, и другому была нужна помощь.
— Вот и всё… — выдыхая, проговорил Гавриил.
— Что с ним? Плохо?.. — спросил Акаша.
Испуская последний вздох, человек подумал:
«Меня убили за лепёшку… я… и меня…», — и тяжело закрыл глаза, растворяясь в конечном несуществовании.
— С ним всё. Получил своё. На, вот, и ты получи, — Гавриил разжал мёртвые длинные пальцы и подал розовый целлофановый пакетик с сырной лепёшкой внутри.
— Спасибо!.. — на грязном лице Акаши из уголков глаз протянулись две небольшие канавки. Он ел и плакал, с щемящей признательностью перед своим другом, который отдал ему последнее, благословляя.
Шатаясь ослабленным телом, Гавриил понял, что последнее дело он сейчас не завершит. Да и спешить бело некуда. Он медленно пошёл к одному из подъездов, чтобы там бросить тело и временно закончить существование. За эти дни он так устал, что мог проспать несколько часов подряд — иногда даже не продолжать жить в собственном сне таким же грустным образом. Гавриил прошёл в раскрытый своими мёртвыми объятиями тихий подъезд, провёл глазами по покрашенным стенам, и лёг у входа в подвал. Рядом лёг Акаша. Они свернулись, как брошенные смыслом собаки, чтобы стало теплее и чуть живее — и уснули.
Акаша всю ночь пролежал — или ему так казалось — боясь пошевелиться. Казалось, будто стены слушают его, смотрят и смеются. Да, сначала он не помог одному, потом на его глазах умер другой. Совсем бессильный — есть над чем посмеяться. Даже ударить себя не может — не заслуживает наказания. Такой никчёмный. Но, с другой стороны, разве никчёмный? Разве не даёт ему жизнь благо? Не даёт ему спину друга? Не даёт ему солнечных лучей? Тогда почему они так громко и нагло смеются? Скрипучий смех, вой от ужаса — и снова смех. Чем он заслужил такое отношение?
Закрываясь руками, он старался отмахиваться от насекомых внутри головы. Но они зноем жужжали то одной мыслью, то другой, то третьей, то десятой, то сотой — мучили, не давали покоя.
С первым просветлением неба, проснулся Гавриил. Он безучастно отшатнулся от Акаши и встал. Предательски дрожали ослабевшие колени. Времени оставалось немного. Он молча выдохнул и вышел из подъезда. Тревожно осмотревшись, встал и Акаша. Страх одиночества гнал его неведомой тёмной силой вон отсюда, выметал из подъезда в холодное неприятельское утро. Увидев друга, Акаша расплылся в собственных лучах удовлетворения жизнью, и успокоился.
На асфальте проявилась надпись "Прыгни! И попадёшь в рай!". Акаша прыгнул, подождал несколько секунд, затем ещё несколько раз.
— Что ты делаешь? — спросил Гавриил.
— Попадаю в рай… — огорчённый отказом, ответил Акаша.
— Наверное, больше нельзя. Кончился.
— Как рай может кончится? — удивился Акаша.
— Сколько здесь это написано? Все уже давно прыгнули — вот и кончился.
Акаша огорчённо посмотрел на потёртые белые буквы, словно мог в них провалиться, но не провалился, и пошёл дальше.
Почему-то всю землю затянул густой туман — видно было лишь на пятнадцать метро вдаль. Акаше казалось, что он попал в воду — и поэтому двигался медленно. И дышал медленно — вдруг, он втянет в себя этот туман — и умрёт. Ему было страшно, поэтому и осторожничал. Акаша не умел плавать — поэтому лишь шёл, аккуратно ступая с одной ноги на другую, слегка прыгая. Гавриил шёл как прежде — и это удивляло Акашу. Он успокаивал себя мыслью: разве это невозможно для него?
Сквозь серую мглу пробивалось небольшое пятно. День, скорее всего, тянулся к зениту, когда они вышли в нужное место. Вокруг лежали пятнистые тела с касками — рядом с машинами. Над всем местом возвышался бронзовый человек, водружённый на бетонный пьедестал — он твёрдо смотрел вниз, держа вечный свой автомат.
Упав на колени у ступенек, куда осыпались тюльпаны, Акаша заплакал. Он горько плакал происходящему. Плакал и тому, что вынужден видеть этот воин — умерший давно за то, чтобы Акаша мог жить. Чтобы все эти холодные ненужные тела были сейчас счастливы.
Гавриил отошёл в сторону, посмотрел. Затем куда-то отошёл. Акаша не заметил пропажи друга, потому что горько плакал и жалился над собой и печальной судьбой, которой он жил. В беспокойной своей голове Акаша снова корил себя, что не смог ничего сделать — чувствовал, что нужно было остановить, пока не стало поздно. Нужно бежать, спасать, действовать! Нужно было прекращать — так твёрдо смотрел на него воин, что Акаша не мог посмотреть в ответ и только горько вздыхал, держась за грудь тонкой грязной рукой, и страдал от безнадёжности идущей жизни.