— Так может, он по-русски неграмотный? Может, он недавно в Киев приехал?
— Да, похоже на то, — задумался снова Самсон. — А если он недавно в Киев приехал и язык плохо знает, как он может важным преступником стать? Почему его кто-то бояться должен?
— Но серебра ты у него сколько нашел? — Холодный сжал губы и пристально глянул на хозяина кабинета, и во взгляде Самсон прочитал, что не согласен с его мыслями собеседник. Или почти не согласен.
— Может, он сохранением краденого занимался? — предположил Холодный. — Ну, как ты!
— Как это, как я? — вскричал Самсон, обалдевший от такого обвинения.
— Ну пока ты не заявил о преступлении, сколько времени краденое в твоей квартире лежало?
Склонил Самсон голову, тяжело вздохнул. Прав был Холодный, и вроде не обвинял он его ни в чем таком. Ведь тогда он еще не понимал, на что красноармейцы имеют право, а на что не имеют.
— Надо их вернуть и снова допросить, — произнес Самсон, стараясь придать голосу решительности. — Антона и Федора. И заставить их Гришку выдать, про которого они говорили.
— Они еще в Лукьяновской сидеть должны, там бывших дезертиров в отдельный отряд формируют. Хорошо, пошлю за ними! Только скажу тебе, что по делу думаю! Думаю, что после того, как они начали тебя подозревать, следующую добычу они у Якобсона прятали. А как ты оттуда всё выгреб, и из твоей квартиры их трофеи тоже забрали, вот и озлились они на него и на тебя! Так что это они тебе угольком письма шлют! И тебе, и Якобсону!
— Но ведь они в Лукьяновской!
— В Лукьяновской только Антон и Федор! Гришка, ты сам сказал, что неизвестно где! Да и что, ты думаешь, их только трое? — усмехнулся иронически Холодный. — Ладно, отправлю за этими двумя бойцов. Нам как раз новый отряд для усиления прислали. Вместо убитых на Подоле. Как привезут, так сразу и допросим!
Глава 40
Вести из Лукьяновской тюрьмы оказались безрадостными. Все собранные там дезертиры во время Куреневского мятежа сбежали. При этом пять человек охраны было убито, восемь ранено и двое — жестоко ранено. Им выкололи глаза. Видно, по злобе и по мести.
Холодного это известие омрачило не меньше Самсона.
— Их, наверное, уже и след простыл, — проговорил он. — Теперь кто домой, а кто к атаманам пойдет.
— Тогда выходит, что не они угрожают? — спросил с сомнением Самсон.
Холодный задумался.
— А может, и остались! Ты же никого другого разозлить не мог?
Самсон отрицательно мотнул головой.
— Вот что, — сказал Холодный, — давай я эти дни у тебя поночую! Если придут, то дадим бой! Иначе ж их не найдешь! Кто его знает, где они в Киеве логово нашли?
Вспомнил тут Самсон, что с утра не завтракал, а днем не обедал. Все из-за нервного мышления и попыток разобраться в своем неожиданно опасном положении. А время уже шло к пяти и на улице серело, предвещая резкое наступление сначала темноты, а потом уже и вечера.
Предложил он Холодному пойти пообедать. Тот согласился, и отправились они в советскую столовую на Столыпинской. По дороге остановились в самом низу Столыпинской, на углу с Бибиковским бульваром. Кафейное заведение, располагавшееся там, светилось изнутри, словно цирк. И это при том, что сегодняшнее городское электричество было слабым, как больной котенок, и лампы в участке едва светили.
— Что это у них за яркость такая? — тоже обратил внимание Холодный.
— Наверное, свою динамо-машину поставили. Надо прислушаться! — посоветовал Самсон.
Однако городской шум тут, возле Галицкой площади, ввиду особой расстановки домов и зданий, мгновенно отягощался эхом, и разобрать в нем отдельные звуки могло оказаться невыполнимой задачей.
Холодный грустно покачал головой, показывая, что ничего особенного не слышит. Самсон, обернувшись к кафейному заведению левым ухом, тоже ничего особенного не услышал, а вот когда обернулся правой стороной, то заметил особый ритмический шум мотора, который не изменялся по громкости, а значит не был мотором проезжающей мимо машины.
— Наверное, во дворе поставили! — сообщил Холодному Самсон, и они продолжили путь вверх по Столыпинской.
Через два дома снова остановились, но уже не из-за очередной яркости. Тут Холодный обратил внимание на открытую цирюльню, в которой при довольно тусклом свете прочитывалась фигура сидевшего человека в цирюльном кресле.
Рука Холодного прошлась по его же щекам, заросшим щетиной.
— Давай зайдем, — попросил он. — Неприютно мне в таком виде… А моя бритва затупилась совсем, и ремень для правки у меня украли. Соседи пьющие, на канализационной станции работают… От них то перегаром, то рабочим их местом несет.