Дверь открылась с такой силой, что ручкой стукнула об стену. Цокая по паркету каблучками, вошла невысокая женщина лет пятидесяти со строгим пучком на голове. «Ты как сюда пролез?» – строго спросила она у Демея. – «Чтоб ты провалился, выворотень!»
И Дементий почувствовал, что проваливается в пол.
На стуле у его кровати сидел небритый херувим Михалыч и ел кильку в томате из железной банки. В бороде застряли крошки и мелкие рыбные косточки.
– Ыть! – радостно оскалился он Демею. – Очушился? Пить будешь?
Дементий кивнул. Михалыч поставил консервы на подоконник и, шаркая, вышел из комнаты. Вернулся он все с той же утренней жестяной кружкой.
– А можно просто воды? – попросил Демей.
– Сначала лекарство, а потом и воды, – согласился Михалыч. – А потом и покормим тебя, лады? Семёныч на работу ушёл, просили за тобой приглянуть, а я чо ж не приглянуть, коли Дометий захворал. Трясавица така штука, что без присмотра никуда.
– Да я простыл просто вчера. В сугробе пока валялся. Грипп подхватил. Мне бы аспирину, температуру сбить. Чем мне эта дрянь поможет?
– Ну, ыть, не вчера, а на той неделе, и вовсе не гриб это. Трясавица, слоева лихоманка еще зовется. Ты плотность меняешь, тоньше стал, вот и тело подстраивается. А разум-то фьють! Ты ж весь дом разворотил в беспамятии!
– Что за бред! – вспылил Дементий. – Вы здесь все сумасшедшие, что ли? Какая плотность, какая лихоманка! Дурдом! Вы понимаете, что не имеете права меня здесь удерживать? Это преступление! Я вообще гражданин другой страны. Меня будут искать! У меня жена есть! Меня с работы уволить могут! Дайте мне позвонить!
– Ыть, шебуршной какой, ты гляди. Помогает-то самогон заговоренный. Давай-ка еще попьем, – невозмутимый Михалыч принялся заливать в Демея дрянь из кружки. Демей слабо сопротивлялся, от чего жижа пару раз пролилась прямо на него. Так воняло еще хуже.
– Что это вообще такое? – смиренно спросил он. – Наркотики?
Михалыч осклабился.
– Да ты что, Дометий. Верное средство от трясовицы. Старинное. Куриный помет, домашний самогон, водичка заговоренная. И ишо чай спитый с полынью. Само то, что нужно.
Демей почувствовал, что его сейчас вырвет, и сжал челюсти.
Бородатый медбрат тем временем поправил ему подушку, укрыл его по шею толстым ватным одеялом, продолжая монотонно рассказывать:
– Оно всяк знает: тресею да отпею лягушачьим жиром лечат, лихоманку обычную – зверобоем да остынь-травой, а коли трясовица приключилась – вернее куриного помета средства нет. Ишо хорошо бы мертву курочку под подушку положить, судженицы такое любят. Ты спи, спи, совсем тонкий же стал…
*
В детстве Дементию часто снился отец. Высокий, худой, всегда как будто хмурый. Он приходил ночью, садился у его кроватки и смотрел на часы. Затем, дождавшись чего-то, он вынимал из кармана крошечные глиняные домики – точь-в-точь как настоящие – и начинал расставлять на Демином одеяле. В домиках светились окошки. Из миниатюрных труб шел дым. Где-то играла тихая музыка. На кровати выстраивался целый город. Дёма всегда удивлялся – кто в нем живет? Поместиться в таких домах не могли бы даже мыши.
Отец закуривал трубку, складывал руки на груди и смотрел на город. Дёма иногда робко касался рукой игрушечных крыш. Касался – и сразу отдергивал. Боялся сломать. Так, в молчании, они часами смотрели, как мелькают тени за занавешенными окнами, как постепенно гаснет свет, как засыпают целые улицы. Затем отец собирал домики и уходил, оставляя едва уловимый запах вишневого табака. За все эти ночные встречи они ни разу и словом не перекинулись. Но Дементий, никогда не видевший отца ни в жизни, ни на фото, точно знал – это он.
В этот раз отец был другим. Он улыбался.