– И что увидела?
– Ничего. Ничего, кроме облезшей амальгамы.
– Мне… жаль…
– Ничего. У всех нас свои беды, Демей.
– Я так и не спросил. Почему ты мне помогаешь?
– Это же мой подарок тебя привел в дурку. Значит, я виновата. Или нет. Потому что я добрая. Наверно. Или потому, что я верю, что кто-нибудь поможет мне. Или такова судьба. Какая разница. Идем.
Двери были окрашены в неприятный цвет гнилой вишни. Сверху красовалась вывеска «Антиквариат». Старуха в бежевом платье развешивала по створкам картинки с видами Киева. Против входа длинноволосый мужчина торговал кожаными браслетами.
Демей с Леной остановились у двери.
– Картиночку желаете? – спросила торговка. – Недорого. Художник рисовал! Или вы внутрь? Вы проходите, у нас там антиквартира, столько вещей интересных!
– А можно… – Леночка замялась. – Можно нам к зеркалу?
Улыбка сползла с лица женщины.
– Полнолуние сегодня. Завесили.
– Очень нужно заглянуть. Пожалуйста.
– Ну… коли нужно. Закройте потом.
Она распахнула перед ними двери. В тесном парадном стоял коричневый полумрак. В начале лестничного пролета возвышалось во всю стену нечто, закрытое старым покрывалом. Справа была еще одна дверь. Из смотрового окошка сверху лился холодный электрический свет.
Дементий осматривался. Уходящая вверх лестница позволяла одним глазком заглянуть на второй этаж. В сумраке было сложно разобрать детали, но ему показалось, что стены украшены каким-то странным панно.
– Времени немного, – напряженным голосом сказала Лена. – Решайся.
Он вдохнул сырой воздух старого дома, пропуская его через легкие. Две недели в дурдоме. Собственное тело на фотографии. Похороны. Побег из клиники. Смерть Рыжего. Как будто ему было что терять! Левой рукой он схватился за край покрывала и потянул. Тяжелая набивная ткань соскользнула на пол, подняв облако пыли.
Оно было невероятно красивым. Массивная резная рама деревянными завитками обнимала серебристо-ртутную стеклянную гладь. По отражающей поверхности были разбросаны зеленовато-бурые островки зачерненного серебра. Вокруг них были бездонные черные омуты прозрачного стекла.
Дементий ощутил, как у него запершило в горле. По спине бегали мурашки. Кисти рук свело легкой судорогой. Он сделал шаг назад.
– Привет, – шепнул он тому, кто стоял по ту сторону.
Отражение приветственно улыбнулось и поманило его пальцем. Дементий приблизился вплотную к старому мутному стеклу. Человек по ту сторону что-то зашептал ему на ухо.
Внезапно распахнулась правая дверь. Из нее выскочил старичок в костюме-тройке и клетчатой кепке.
– Убирайтесь отсюда! Частная собственность! Нечего здесь делать! – завопил он, пытаясь втиснуться между зеркалом и Демеем.
Дементий решительно отодвинул его в сторону. Взялся руками за деревянную раму, отодвинул от стены. Пролез в тесное пыльное пространство между зеркалом и стеной. На лице остались липкие нити паутины.
С той стороны галдели и ссорились на три голоса Лена, старичок и впустившая их торговка. Дементий закрыл глаза, сосчитал до пяти и посмотрел на них через дыру в амальгаме.
– Что ты увидел? – спросила робко Леночка, когда они вышли наружу.
Он только улыбнулся. Похлопал её по плечу и зашагал вперед походкой человека, который сбросил с плеч тяжелый груз.
Преодолев крутой подъем Андреевского спуска, они свернули в Десятинный переулок. Миновали трехсотлетнюю иву, прошли по дорожке мимо серого громоздкого здания музея. Несмотря на вечер буднего дня, в парке было довольно людно. Леночка долго придирчиво выбирала поляну, и наконец села в более-менее пустынном месте возле островка акаций. Дементий сел рядом. Аурд тут же устроилась у него на коленях.
– Что мы будем здесь делать?
– Слушать черный шум.
– Белый?
– Нет. Белый шум – это природный шум. Когда дождь за окном, водопад вдали… А городской гул другой. Черным шумом называют звуки глобальных катастроф, звуки разрушения, боли… звуки человечества. Обвал фондового рынка тоже звучит как черный шум.
– Зачем мне это?
– Тебе нужно научиться слушать город. О чем он шепчет, о чем плачет. Город – он же живой.
– Как мы?
– Это другое. Я не знаю… Есть ли у него разум. Наверное, есть. Но не такой, как у нас. Может, это роевой разум, коллективный разум всех камней, дорог, фонарей? Или это единое существо, которое одновременно чувствует каждой стеной. В среднем городе архитекторы работают с чертежами и строителями. В Киевгороде это больше похоже на работу садовника.
Они сидели на круглом пятачке выгоревшей от солнца травы. За спиной у них цвела бело-зелеными облаками спирея. Впереди, над обрывом, медленно опускался в бездну Воздвиженки багровый солнечный диск.