Сунулся в киоск. В пластиковой халабуде на раскладном стуле продавщица читала Cool Girl. Мясистые пальцы бережно перелистывали страницы, загибая уголки. Посетителя она не удостоила и взглядом. Он постоял, переминаясь с ноги на ногу, немного отогрелся и вышел наружу.
Маршрутка уехала. Ее место занял обшарпанный троллейбус. Улица была пустой и серой. За остановкой в сквере маячила церковь. Слева толпились приземистые старые домики. Нагорная улица убегала вправо, теряясь в легкой дымке. Илья зашел в сквер, обошел все три дорожки. Потрогал кроссовкой газон. Земля была влажной и рыхлой. Пальцы на ноге моментально промокли. Он зачем-то глянул на часы. Половина пятого. Половина. Пятого. Что нам это дает? Да ничего.
Он обошел зеленый дом за остановкой. Из приоткрытых дверей парадного пахло сыростью и старьем. Потрогал рукой загадочный железный круг на стене с неразборчивой надписью. Задняя стена дома упиралась в склон, засыпанный прошлогодней листвой. Трещина у окна второго этажа была схвачена железными балками. «Как лейкопластырь», – подумал Илья. Еще раз похлопал дом по стене. «Ты только не поскользнись, старичок, а то еще упадешь».
Ветер ворошил сырую листву, трепал голые ветки кустарника на склоне. Мальчик отломил ближайшую набухшую почку и сунул в рот. Прожевал горчащую зелень. Новый порыв ветра чуть не сорвал с головы шапку. «Кто ты?» Илья потряс головой. Почудилось же.
«Кто ты?» – шепоток перекатывался по кронам деревьев, падал с крыш каплями воды. «Кто ты?» – спрашивали листья, сминаясь под ногами. Он зажмурился изо всех сил. Через несколько минут с трудом открыл глаза. Все стихло. Илья натужно улыбнулся и почувствовал, как треснула обветрившаяся нижняя губа.
Кровь была на вкус как молодая листва. Горькая, отдающая железом. Он вытер лицо рукавом и зачем-то пошел вниз по склону.
Ноги утопали в листве по щиколотку. Кроссовки промокли. Тело норовило соскользнуть вниз, но он хватался руками за ветки деревьев и стволы. Иногда терял равновесие, и тогда приходилось руками цепляться за попадавшиеся корни и камни. Треснула штанина, зацепившаяся за что-то. В голове мелькнуло «мама расстроится» и немедленно растаяло. Мысли были скользкими, как земля под ногами. Его вело чутье, инстинкт. Голод и холод внутри сплели кристаллическую решетку решимости, заставлявшей его идти без остановки.
Ниже и ниже. Сырость и ржавая глина под ногами. «Кто ты?» – спрашивают скелеты фонарей, покрытые лишайником. «Кто ты?» – кряхтят обломки кирпичей под ногами.
Кто, кто, кто, кто ты такой?
Он наткнулся на развалины лестницы и большую груду камней. Молодой ясень рос из лежащей на земле оконной рамы. Здесь была улица? Улица без имени и истории. В овраге ему попался бродячий пес с огромной костью в зубах. Угрожающе зарычал, ощерился. Поднялась бурая шерсть на загривке. Илья зарычал в ответ, и пес рванул прочь, поскуливая.
«Кто ты?» – спросил его ветер, когда он, обессилев, упал лицом в прелые листья.
«Я не знаю!» – голос срывался на крик. «Я не знаю!»
Он вцепился пальцами в землю. Выгреб пригоршню глины, другую. Он рыл истово и безумно, ломая ногти и обдирая ладони. Слезы катились по щекам градом. «Кто ты? Кто ты? Кто ты?!»
Илья копал, пока не уснул.
Он явился домой под утро. Разорванные школьные брюки и куртка были покрыты пятнами глины. Корку грязи на исцарапанном лице прочерчивали две белые полосы от слёз. Илью трясло от холода и усталости.
В доме было темно. Только из-под кухонной двери разливалось пятно желтого света. Он тихо повернул ключ в замке, запирая дверь. Сел на пол в прихожей, стянул кроссовки и стал ждать.
К скандалу, наказанию и домашнему аресту он был готов. Даже, наверное, к отцовскому ремню, хотя его сроду не били. Но не к белому, как накрахмаленная скатерть, маминому лицу. Его молодая смешливая мама, всегда пахнущая духами и сахаром, пропала. За кухонным столом сидела сгорбленная сухая женщина с жесткой глубокой морщиной между бровей. Уголки губ были опущены вниз, отчего мамино лицо казалось совсем незнакомым. Пахло кофе и коньяком…
Его не наказали. Отнесли в ванну, как маленького, на руках. Горячая вода обжигала кожу, но успокаивала. Жесткая мочалка в отцовских руках царапалась. Ободранные руки покраснели. Распаренного Илью долго растирали полотенцем. Обрабатывали раны перекисью и зеленкой. Уложили в кровать, накрыв толстым пуховым одеялом. О чем-то спрашивали, но Илья только угукал в ответ, а затем провалился в черную яму сна.
Он все-таки подхватил бронхит и неделю провалялся дома. Мама поила его чаем с калиной и теплым молоком с мёдом. Он все заглядывал ей в глаза, как нашкодивший щенок, ожидая пусть не злости, но хотя бы упрёка, но видел только тревогу, страх и счастье. Счастье, что беда прошла рядом, но все же мимо. Илья прижимался щекой к маминой ладони и думал, что больше никогда и ни за что не позволит ей стать снова такой, какой она была той ночью. Никогда.