Третьего апреля внезапно намело снега по пояс. Он выпросил прогулять школу, соврав, что болит живот. Мама оставила на столе целую груду таблеток и листок с предписаниями, что есть, что пить и как готовить обед.
«Ну, ма-а-ам, мне четырнадцать лет!»
Первой убежала в школу сестра. Илья смотрел из окна, как она задорно скачет по сугробам, по пути заготавливая снежки для одноклассников. Мама нарядилась в серое платье – ее ждали на какой-то конференции. Последним, почти в десять, уходил отец. Они вместе выпили кофе на кухне.
– Вымоешь чашки, болезный? – спросил папа.
– Конечно! Я и мусор вынесу.
– Илья… – отец на секунду замер в прихожей в расстегнутом пальто. – Я хотел тебя спросить. Только не обижайся. Но я должен.
– Ну? – насупился мальчик.
– Ты ведь не… ну, знаешь, мальчики в твоем возрасте иногда совершают ошибки. Все совершают. Но ошибки можно исправлять, и мы с мамой всегда…
– Пап, что такое?
– Ты ведь не употребляешь наркотики?
– Па-а-ап! Ты чего?
– Да я так. Волнуюсь. Просто волнуюсь. Извини, Люш. Просто знай, что если что – я всегда на твоей стороне. И ты можешь мне сказать все. Все что угодно. Я не буду ругать тебя, я тебе всегда помогу. Ладно?
– Ладно.
– Мы договорились?
– Конечно. Пап…
– А? – отец замер на пороге.
– У меня по алгебре, наверное, будет тройка.
– Паршивец.
– Папа!
– Да, я помню. Уговор. Тройка и тройка. Калькулятор тебе подарю. Все, я пошел. Не шали.
– Пока, пап.
Дверь захлопнулась.
Илья старательно вымыл посуду, включил телевизор в родительской комнате, залез с ногами на диван. С полчаса он смотрел какую-то дурацкую передачу об истории музыки, прислушиваясь к звукам в квартире.
Наконец, убедившись, что никто ничего не забыл и не вернется, он заперся в ванной и аккуратно снял широкую полосу пластыря, охватывавшую кожу над локтём. Лейкопластырь нехотя оторвался, оставив на коже черные липкие разводы. Под остатками клея на нежно-розовой мягкой коже сияли три змеиные чешуйки.
Он готовился больше месяца. Несколько раз набирался смелости, открывал рот и… так и не смог задать маме этот вопрос. Город взорвался зеленым и белым, среди буйной листвы цвели абрикосы, засыпая асфальт нежными лепестками, Илья же сник и стух. Под глазами залегли глубокие черные тени. Запали щеки.
Горячечный румянец накатывал волнами по поводу и без повода, отчего одноклассницы решили, что он влюблен, и гадали, кто же Джульетта, хихикая по углам.
Мама по утрам трогала его лоб тонкими пальцами и расспрашивала о самочувствии. Он отмахивался и наотрез отказался идти к врачу. Илья плохо спал. Его сны были наполнены запахом жухлой листвы и странными звуками. Что-то копошилось в темноте, тянулось к нему, нашептывало тысячей голосов: «Ты наш, наш, наш, т-ш-ш-ш-ш-ш-ш…»
Он схлопотал три двойки подряд по биологии и вылетел из класса, грохнув дверью так, что осыпалась штукатурка. Разругался с сестрой из-за ерунды. Послал к черту лучшего друга с его подколками.
«Переходный возраст – страшная вещь», – говорил отец, закуривая. – «Но пора уже учиться держать себя в руках».
Если бы он только мог сказать всю правду.
Золотистые чешуйки на предплечье расползались по коже затейливым узором. Илья стал носить рубашки с длинным рукавом даже дома.
«Наркоман!» – доверительно шепнула пожилая соседка с третьего этажа продавщице в хлебном. Стоявший в конце очереди Илья развернулся и вышел из магазина, сжимая до скрипа зубы. Из горла рвалось сдавленное шипение.
Он решился накануне майских праздников. Дома был только отец, мама с Лёлькой ушли по магазинам искать сестре сандалии. Илья долго кружил по квартире, перекладывая с места на место вещи. Перебрал рюкзак, расставил в прихожей тапки сначала по размеру, затем по цвету, погладил свои рубашки…
– Что ты там сопишь, сын? – спросил, наконец, папа, оторвавшись от газеты.
– Просто прибираюсь.
– А, – хмыкнул отец. – По себе помню: в твоем возрасте добровольно занимаются уборкой в двух случаях. Ты хочешь что-то попросить или в чем-то раскаяться? Давай, определяйся. А то ходишь и ходишь, скоро линолеум в коридоре протрешь.