– Значит, вы вроде бога времени?
– Глупости. Я просто переговорщик. Посредник между временем и остальными.
– Что будет, если я откажусь стать архитектором?
– С тобой или вообще?
– Со мной. С моим сыном.
– Это разные вопросы, Дементий Андреевич. Ты, думаю, сгинешь в Пустоши, как всякая сломанная деталь. А твой сын станет архитектором Самватаса, как и положено.
– Есть ли способ изменить это?
Мастер Тан холодно улыбнулся.
– А с чего вдруг мне рассказывать тебе об этом?
– Пустошь… Мой отец вернулся из Пустоши?
– Никто не возвращается из Пустоши, мальчик. Никто и никогда. Твой отец играл с огнём, забираясь всё дальше. И тем самым погубил себя и тех, кто пошел за ним.
– Что с ним случилось?
– Ты исчерпал лимит вопросов. Перемой посуду. И завтра приходи за час до рассвета. Будет расчётный день. Я научу тебя выписывать короткие времена.
Весенний Киев похож на открытку. Слишком неправдоподобно все здесь – и зеленые шапки каштанов в гирляндах свечей, и кусты сирени, прячущиеся в тенистых дворах, чтобы в самый неожиданный момент обрушить на прохожего сладкий запах счастья. Белые облака упали в газоны, чтобы прикинуться на пару недель кустами «невестушки». Желтыми звездами одуванчиков манят парковые аллеи. Невозможный город, не признающий уныния.
В горячечном весеннем солнце сверкает летящий тополиный пух. Хорошо весной загадывать желания: хочешь – лови пушинки и отпускай, а хочешь – ищи в сирени цветок с пятью лепестками. Можно подержаться за четырехсотлетнюю липу Петра Могилы, а можно сходить на перекресток да бросить пятак за спину. Авось, кто примет.
Демей вдыхал теплый сырой воздух с реки, таивший обещание грозы, и думал, что в Москве только-только появляются первые листья. Северный дом, помнишь ли ты еще обо мне?
Лёля встречала его дома, лежа с книгой на смешном одутловатом синем диване на кухне. Варила какао или колдовала чай, и они долго валялись на подушках в спальне, сплетая истории и тела.
Каждый день был свежим, будто только-только из фабричной упаковки, едва распакованный из целлофана. Этот май хотелось схватить и держать, не отпуская. Но он был легок и неуловим, как и положено счастью.
По крайней мере, так говорят те, кто выжил в том году.
*
Май 2011
Она плакала так долго, что слезы проложили себе русло от уголков глаз до щеки через спиральные узоры татуировок. Ей казалось, так было всегда. Не было ничего, кроме этой бесконечной соленой реки.
На шестой день от Николы Вешнего собрала охапку трав на дальней околице, сложила в корзину йашт – свежие яйца певчих дроздов, вышитую серебром ткань, гречишный мед, золотые колокольчики на нитке. Разобрала волосы на четыре белоснежные косы, обернула все вокруг головы. Закрыла лицо и пошла, босая, прочь из города.
Мужья смотрели ей вслед, сложив руки на груди.
Раз в несколько месяцев хсаааш кии – подземное небо – наполняется золотистыми искрами. Они вспыхивают высоко-высоко, там, куда не дотянуться ни с одной башни, и затем складываются в узоры. Женщины рода шии-кш-киер записывают знаки на тонком пергаменте красными чернилами. Они верят, что Ананта-Шеша, первозмей, так говорит со своими детьми.
Молодые смеются. Беззубые старухи, что в последний раз сбросили кожу, толкуют небесные явления за тарелку еды. Она все прочитала сама. Мерцание над ее домом сложилось в спираль, затем в круг, а после рассыпалось сияющей в черноте тропой.
Северная дорога – сплошь гранитные плиты, бедные поросли бессмертника да черные колючки. Сюда уходят немощные и отчаявшиеся, изгнанные и отвергнутые. Потому на этом пути нет ни привычных резных арок, ни беседок из мерцающих синих кристаллов. Раз на версту – каменная чаша с водой.
Воздух сухой, теплый. Пахнет гнездовьем. Осенью дети сносят палые листья из парков в северные тоннели. Потому идти мягко и неудобно – ноги проваливаются в прелую бурую листву. Света почти нет, да он ей и не нужен.
После десятой чаши дорога раскалывается на сотни узких тропинок в каменном лабиринте. Этот перекресток зовется Судьбище.
– Мать-змея, – шепчет она, накручивая на руку шерстяную нитку, – проведи меня, открой мне свои двери.
Слабый ветерок доносит из темноты сладкий запах гниения и шафрана. Или почудилось? Узкие бледные ступни покрыты царапинами. Подол платья истрепался.
Она бросает за спину горсть священного нута, оставшегося со Свадьбы свечей, и идет за ветром.