– Выспался, Еши? Садись, завтракать пора, – Мирра сегодня щеголяла в зеленом бархатном платье до пола. – На сегодня план такой: ты на хозяйстве главный. Будешь кормить малышей каждые два-три часа, еду я оставлю. Кошкам ничего не давай, они и так обжоры. В доме делайте, что хотите, только в мою комнату попрошу не ходить. Ладно?
Шишкер сонно кивнул.
– А гулять можно? – каркнула Ида со своей присады.
– Гулять можно. Вокруг дома и только с Иеши. Сама из дома клюва не сунь.
– Почему?! – возмутилась девочка. – Я опять в тюрьме?
– Строгого режима, – фыркнула Мирра, накладывая шишкеру на тарелку пышки. – Тебя любая кошка поймает и съест. Дети палками забить могут. Машины ездят. Собаки бродячие кругом. Или из «воздушки» пальнет кто. Люди ворон не любят, к сожалению.
Ида возмущенно заклекотала.
– Шуму от тебя, как от тараро-монгольского нашествия, – судя по тону, Мирра очень симпатизировала монголам. – Постарайтесь не разгромить дом.
Дни в желтом доме тянулись медленно и беспечно. Иеши выгуливал птенца по густо заросшим травой дворам, помогал Мирре носить продукты с рынка и ухаживать за ее многочисленными питомцами. На дереве за окном его комнаты медленно наливались алым вишни. Ида училась ловить мух. Из Киевгорода новостей не было никаких.
Несколько раз над домом перед закатом кружили черные пятна грачей, но неясно было: то ли это стражи Авенира присматривают за ними, то ли обычные городские птицы выискивают место для гнездовья.
Вечерами Мирра вязала бесконечные шарфы и рассказывала сказки. Иеришихнаази каждый день выбирал в пыльном шкафу какую-нибудь книгу наугад и читал до поздней ночи. Особенно он любил старые потрёпанные тома, где можно было отыскать осколки истории его рода: «Лета 1719 июня 4 дня была в уезде буря великая, и смерч и град, и многие скоты и всякая живность погибли. И упал с неба змий, Божьим гневом опаленный, и смердел отвратно. И помня Указ Божьей милостью Государя нашего Всероссийского Петра Алексеевича от лета 1718 о Куншткаморе и сбору для ея диковин разных, монструзов и уродов всяких, каменьев небесных, и прочих чудес, змия сего бросили в бочку с крепким двойным вином… В длину сей монструз от пасти до конца хвоста спалённого в десять аршин и пять вершков, и зубья в пасти той яко у щуки, но более того и кривые, а спереди ещё более в два вершка, а крылья яко у нетопыря кожаные, и одно крыло от хребта змиева длиной аж в девять аршин и десять вершков, а хвост зело длинен уж в четыре аршина и пять вершков, а лапы голые с когтями яко у орла и более, и лапы на крыльях четырехперстные с когтями ж…».
Правда, вытащившая как-то у него из-под подушки книжицу Ида долго и нудно донимала шишкера, каждое утро зачитывая по слогам: «А глаза блёклы, но весьма свирепы!»
Потом залетала на шкаф, откуда каркала, хохоча: «И смердел отвратно!»
*
«Нет домов каменных, нет порядка в строении, нет регулярности и архитектуры. Улицы не мощены, пески покрывают их. Пешеходец глотает несносную пыль, и туманный столб вьется непрестанно вокруг проезжающих. Самый Подол, более населенный, нежели другие части города, не имеет совсем вида города. Деревянные кровли, низкие хижины прикрываются церквями и монастырем. Улицы так узки на Подоле, что едва ли двое дрожек могут разъехаться. Сообщение между тремя частями города чрезвычайно затруднительно, оттого, что горы отделяют их одна от другой. Кажется, что вы видите три разные селения. Я говорю селения, ибо и весь Киев едва ли заслуживает названия города».
Владимир Измайлов
Июль 1811
Летом 1811 года небо упорно не желало пролить на Киев ни капли воды. С раннего утра на улицах было так душно, что горожане старались не открывать ставни. Воздух дрожал от жары, искажая очертания далеких лаврских куполов. Даже бродячие собаки и кошки исчезли с улиц.
В полдень на каланче магистрата потный и несчастный трубач по обыкновению сымпровизировал что-то короткое. Звук вышел жалобный и усталый. Он прокатился над деревянными улочками Подола и стих ближе к Крещатому яру.
Тяжелые бархатные шторы, которыми были завешены окна в кабинете Андрея Ивановича, не спасали от зноя. Посетитель – высокий мужчина в дорогом темно-зеленом фраке – нетерпеливо закашлялся. Андрей Иванович, взмокший от волнения и жары, медленно листал лежавшие перед ним бумаги, мелко исписанные каллиграфическим почерком.