– А в суджениц кто верит?
– Все верят, – раздраженно сказал Семёныч. – Это все равно что вот этот стол. Он есть. Чего в него верить?
– Значит, судженицы плетут судьбу? Так?
Все подтвердили.
– А временем управляет мастер Тан? А вот если кто-то купит у мастера время, чтобы изменить судьбу, получится конфликт между мастером и судженицами? И кто кого тогда?
Семёныч бессловесно взвыл.
– Ничего-ничего, – мягко вступил советник. – Вы, Семёныч, просто редко видите детей. А я вот в свое время был нянькой у их величества. Все киевгородские мальчишки обязательно задают этот вопрос. «Кто кого заборет?» Мальчишки! Что с перьями, что без. Демей, все отлажено тысячами лет равновесия. Человек может изменить свою судьбу, только если судженицы позволят. Нет и не может быть никакого конфликта между основами мироздания. Ветер и волны не соревнуются, они танцуют в одном ритме.
– Значит, судженицы – самые главные? Они решают за всех? Или кто? Откуда им знать, как плести мою нить?
– А как ты узнаешь, вдыхать или выдыхать? Откуда твое тело знает, что тебе нужно спать и есть? Когда ты делаешь шаг, ты задействуешь множество мышц одновременно. Хоть и не думаешь об этом. Как ты решаешь, как тебе ходить? Судженицы плетут. Они просто знают.
– Это ужасно грустно, советник Витта. Как будто мы все – шестеренки, и никому нет дела до того, чего мы хотим. А если шестеренка перестанет работать? – осторожно спросил Дементий.
– Ну… – Витта замялся. – Что в вашем мире делают со сломанными приборами?
– Чинят, – с нажимом сказал Демей. – В моем мире их чинят.
– Если возможно, да… – Витта отвернулся к окну. – Подытоживая эту долгую беседу, могу сказать только одно. Вопросы порождают вопросы. Хорошо бы у нас была бездна времени, чтобы жонглировать ответами. Но её нет. К серединнолетию архитектор должен пройти обряд. Он подлатает город, а потом уже можно будет разбираться в старых легендах.
– Что за обряд? – спросил Демей, собирая со стола посуду.
– Что-то вроде венчания, только ты будешь в роли невесты. Ну, знаешь, у архитектора может быть только один Город, а у Города – только один архитектор. Обменяетесь клятвами и признаниями в любви.
*
Июнь 2011
Камни двигались неохотно, поскрипывая и будто охая. Норовили сгрудиться в неаккуратные кучи, рассыпаться, растерять скрепляющий их раствор. Архитектор сжимал зубы так, что болели мышцы на лице. Он пытался внушить камням форму и образ.
Когда последняя декоративная плиточка доползла до нужного места, процарапав уголком тонкую борозду за собой, Демей обессиленно упал на прогретый солнцем серый дорожный песок.
Первый дом.
– Я смог! Я отразил его! Свой собственный дом! Сам! До кирпичика!
Семеныч оторвался от чтения. Поправил очки, сползшие на нос, чихнул. Протянул с деланным равнодушием:
– Ишь.
– Семеныч! Правда же! Идем, покажу!
– Идти-то далеко?
– Ну… – Демей замялся. – На Олегову гору. Вы ж мне запретили экспериментировать в центре-то.
– А на Щекавице не запретили? Зря. Там куда ни плюнь, либо хассовы угодья, либо еще хуже. Околицы бы мучал.
– Я пробовал, – сгорбился Демей. – Я три дня ходил по пустырю там, по Лыбиди прямо. И ничегошеньки. Церковь красивую нашел в Киеве, думал, перенесу. И дорогу. Даже пыль не поднял.
– Это кто ж тебя туда послал? – рассмеялся Семеныч, захлопывая книгу.
– Мастер Тан. Сказал, мол, название там хорошее, Демеевка, почему бы там не начать…
– Ты уже у Тана сколько в помощниках? С месяц? И еще не изучил лиса старого? Это он так, Дометий, с тебя посмеялся. Демеевка – потому что ты ее построил. Просто ты еще этого не знаешь.
– Как я мог построить район, в котором и не был-то никогда? Причем в Киеве?
– Ну, ты-сегодня еще не построил, а ты-потом уж как-то сподобился. Я по времени не спец, Тана спроси.
– Спросишь его, как же… Чтоб он еще отвечал. Он же меня терпеть не может.
– А ты чай не девица, чтоб ему нравиться. Ладно, кликни Михалыча, пойдем твое детище смотреть да спасать тебя…
– От кого?
– От кого – это завсегда найдется, Демеюшка. С твоими-то талантами.
Шли средним городом, неспешно – по Олеговской улице от Верхнего Вала. Михалыч порой останавливался, обрывал липовый цвет, растирал пальцами липкие соцветия и довольно улыбался. Семеныч неодобрительно цокал языком на новостройки. Подошел к церкви Адвентистов седьмого дня. Скривился.
Демей заинтересовался.
– Не нравятся?
– Нравятся-не нравятся. Слишком новое оно для меня. А так-то религия – дело мутное. Мы в это не лезем. Перун вот было дело загордился. Вошел, понимаешь, старый хрыч в историю – удостоился строчки в летописи, просочился мимо цензоров. Как о неоязычниках услышал, аж расцвел. Усы накрутил и попер с родноверами знакомиться.