– А когда через нож прыгают? И людей кусают?
– Это не то. Когда нож в пень втыкают, через него прыгают и превращаются – это заморочники так умеют. Колдуны.
– Кусаются?
Иеши захлопал ресницами.
– Старые. Мудрые. Колдуны. Нечего им делать, только дураков кусать.
– А если укусят?
– Если укусят, можешь собой гордиться. Но в заморочника не превратишься.
– Значит, ты не оборотень?
– Да не бывает оборотней. Выворотни есть, да. Они умеют внутрь себя проходить и наизнанку выворачиваться. Какая сердцевина, такой и зверь снаружи будет. Редкий дар.
– Ладно. А ты тогда кто?
– Ящерица он, – картаво хихикнула Ида. – Подземная человекоподобная ящерица.
– Мы – дети великого змея Шеши, опоясывающего мир! – щеки Иеришихнаази пылали от ярости.
Рыжий расплылся в гадкой ухмылке:
– А хвост у тебя есть?
– Бесхвостая ящерица! – каркнула Ида, уворачиваясь от хватки шишкера.
– Ладно. Подземная ящерица. А ты? – Рыжий наклонился над Идой.
– А я – человеческая девочка. Это меня король просто превратил. Для этой… конспиртации.
– Конспиртации… Он конспиртации я бы тоже не отказался, – усмехнулся Рыжий. – Хорошей крепкой конспиртации.
– Ты сам-то кто такой? – спросил все еще обиженный Иеши. – Почему Мирра тебя нечистью зовёт?
– А кто меня знает. Не живой и не мертвый. Болтаюсь, как говно в проруби. За вами присматриваю.
– За нами присматривать не надо, – отрезал Иеши. – Мы справимся.
– Оно и видно, – Рыжий задумчиво почесал бороду. – Оно вот видно прям с первого взгляда.
*
Мирра битый час распиналась перед птенцом, рисуя на листе бумаги схему Триградья.
– Нет, – вздохнула обреченно Ида. – Не понимаю. Я думала, Киевгород сам по себе. Как домики в шарике со снегом.
– Глубокая мысль, – поддакнул с кресла шишкер. – Вообще весь мир – шарик со снегом. Мы просто сидим здесь и ждем, пока кто-то нас потрясет.
– Тебе потрясений не хватает? – рассердилась Мирра. – Ну, пойди мусор вынеси. Растрясешься. Только в парк не ходи, а то будет заодно и сотрясение. Есть же люди, которым не сидится в покое. Я тебя, между прочим, уже неделю прошу с Идой математикой заняться.
– Она бестолковая, – фыркнул Иеши. – И клюется.
– У плохого учителя всегда дети дураки, – хмыкнула Мирра.
Шишкер снова фыфрнул и ушел на кухню.
*
Иеришихнаази томился от скуки и раздражения. Злоба накатывала волнами. Он скрипел зубами, сдерживаясь, но легче не становилось. На него давили стены. Казавшийся раньше уютным дом превратился в место заточения, ловушку, паутину, где он влип в сладкий чай и вишневое варенье, походы на рынок и вечерние застолья.
Каждая клеточка тела шишкера требовала действия. За окном собирался дождь. Ласточки носились черными молниями между домов. Ветер раскачивал сосны так сильно, что, казалось, вся Дарница пустилась в пляс. Иеши смотрел в окно и раскачивался на стуле.
– Уложишь Иду спать? – спросила Мирра.
Он вскинулся. Бросил на женщину пронзительный взгляд желтых глаз. Думал что-то сказать, но сдержался. Просто вышел вон.
Мирра постояла, прислушиваясь. Хлопнула входная дверь, зазвенели чашки в буфете.
– Подростки, – фыркнула она. – Сплошные иголки. Авось продышится.
На Краковской столкнулся с Рыжим. Хмуро кивнул и попробовал пройти мимо, но не тут-то было.
– Куда бредешь, мой хладнокровный сосед?
– Гуляю, – буркнул Иеши. – Дышу.
– И что ж ты молодец не весел? Что ты голову повесил?
– А все мертвые такие весельчаки, а? Может, мне тоже в дохляки податься?
– Я не спец, – осклабился Рыжий, – но думаю, что зануды и после смерти страдают. Пиво будешь?
Иеришихнаази пожал плечами.
– Значит, будешь. Давай, я только из супермаркета. Сядем сейчас в парке, поболтаем. Авось мир тебе улыбнется. Добро? Давай-давай, закис ты просто.
Стоит отойти на триста шагов от центральной аллеи, и парк «Победы» больше смахивает на облезший сосновый лесок. Разве что кое-где понатыканы лавочки да ржавые мусорные баки.
Рыжий уселся на спинку скамейки, ногами на сиденье. Иеришихнаази стоял рядом и смотрел.
– Ну, молодежь? Что, по паркам не пил? Чему вас там в вашем змеевище учат. Кодексы-шмодексы. Никакого детства. Давай, усаживайся, будем тебя портить. То есть, улучшать. Короче, сделаем из тебя человека.
Пиво горчило. Иеши отхлебнул еще раз, поперхнулся пеной и закашлялся, чем вкрай развеселил соседа… К третьей бутылке разговор заладился.