– Так что, говоришь, ты сказал хассу?
– Ну-у, я по сказке все. Как в книжке написано. Добрыня Никитич обещал не ходить на гору, не топтать змеенышей, а змей ему за это подогнал живую и мертвую воду. А мы, люди, киевляне, значит, как-никак наследники Добрыни… И поскольку я, значит, честно соблюдал условия договора…
Михалыч хохотал так, что на глазах слезы выступили.
– Хассу-то небось особенно понравилась часть былины о его двенадцати хоботах.
Лёля сидела молча, кутаясь в теплый плед. Глаза у нее были полуприкрыты.
– Уложи-ка ты девушку спать, Дометий, – сказал Михалыч. – У нее денек выдался непростой. Пусть поспит, а я пока зелье лечебное сварю.
Пока Демей укладывал трясущуюся в ознобе Лесю спать, на кухне еле слышно продолжалась беседа. Семёныч допил остатки портвейна из стакана. На дне болталась какая-то мутная взвесь.
– Ишь. Я и не думал, что хасс умеет жалеть.
– Да ладно тебе, по нему ж, – Михалыч махнул рукой в сторону комнаты Демея, – сразу видно – юродивый.
– Вообще, крайне бестолковый они вид, – сообщил господин первый советник, помешивая чай в стакане. – Я почитал новости среднего города. Вы себе не представляете, что там творится. Зря мы тогда все-таки не вмешались… Я все думаю, если б нам удалось женить наследника на киевгородке…
– Ты о той истории с Ярицлейвом? – Семёныч загоготал. – Да, хорошая попытка была. Только сам облажался.
– Мавку в жены князю подсунуть! Ай молодца! – поддержал Михалыч.
Советник обиженно нахохлился.
– Сказали красивую – я привел красивую.
– Она была мертвая!
– Это уже вкусовщина! – фыркнул советник. – И вообще, мертвая княжна – сплошная экономия. Ест мало, из драгоценностей предпочитает гребешки, скромна, всегда хорошо выглядит…
– Только ест людей и пахнет не очень, ага.
– Как думаете, – погрустнел Семёныч, – она ему это спустит?
Сидевшие за столом разом пригорюнились. Каждый думал о своем.
– Поживем – увидим, – подытожил всеобщее молчание Михалыч.
– Ладно, – советник встряхнулся всем телом и обратился в птицу. – Пора сообщить королю, что мальчик готов.
Глава 24, Колгота
Июнь 2011
Она помнила двадцать три весны. Двадцать четвертая, сама первая в ее жизни, разливалась в памяти теплой водой, шершавыми ладонями, странными запахами и цветными пятнами. Остальные четкими резкими линиями выгравированы на листах памяти: сначала капель и весенний ветер, затем крокусы и липкие горькие почки, позже – бело-розовые взрывы яблоневого цвета, и, наконец, на окраюшке лета – каштаны. От пятипалых свечек тянется долгое, почти бесконечное, лето, и так аж до колючих зеленых каштанов в сентябре.
Она помнила дома и улицы, казавшиеся сперва огромными, а затем – тесными. И еще она помнила, что с самого начала знала, что все это – невзаправду. Настоящий город снился ей душными летними ночами. Лёля металась в кровати, сбивая в ком простыни и одеяла. По ту сторону закрытых век она шла по знакомым улицам, узнавая повороты и изгибы. Поднималась по лестнице без перил на самый верхний этаж. Бралась за ручку простой грубой деревянной двери.
И просыпалась.
Она росла, узнавала город, и раз за разом разочаровывалась – адреса были все те же. А улицы – другие. Это был ненастоящий город, картонный.
Чужой.
Демей часами топтался у двери. Она слышала, как он переступает с ноги на ногу, вздыхает, фыркает, бурчит что-то себе под нос. Иногда он тихонечко приоткрывал дверь и заглядывал в комнату, и тогда Лёля притворялась, что спит.
Семёныч с Михалычем отпаивали её горькими травами и кормили с ложки. Взбивали подушки, поправляли одеяло, переодевали. Она как послушная кукла поднимала руки, меняла позу, открывала рот и смотрела прозрачными глазами – всегда мимо.
– Волнуется парень, – говорил Семёныч, причесывая ее. – Может, поговоришь с ним?
Лёля отворачивалась к стене.
Он принёс ей букет ромашек, такой большой, что тот еле помещался в руках. Девушка и головы не повернула.
– Лёля, прости меня. Пожалуйста. Я не знаю, что я сделал не так, но…
– Оставь меня в покое, а? – попросила она.
Дементий зыркнул исподлобья и вышел вон, громко хлопнув дверью.
– Мужчины! – вздохнула Аурд. – Мужчины ничего не понимают в любви. Их этому не учат. Сказки вон детские читала? Там всё как на ладони. Как надумает добрый молодец жениться, бросает все дела и едет за тридевять земель. Ему ж надо чудище какое убить, алый цветочек достать, Кощея помучать. Дел лет на десять. А объект любви все это время сидит дома, значит. У неё кран течет, полочка не прибита, зарплату задерживают, и она всё сама, сама. На одиннадцатый год Иванушка дурачок ей привозит голову чудища заморского и не понимает, почему она не радуется. Он же добыл! А мог же десять лет назад принести мешок картошки, прибить полочку, вынести мусор и жениться.