Лёля вяло улыбнулась:
– Те, что с мешком картошки, обычно такие зануды, что начинаешь думать, не послать ли его за три моря. Чтоб он там чудищу заморскому мозг компостировал.
Семёныч только крякнул.
– Вот всё вам, бабам, не так. Мальчик подвиг совершил, между прочим.
– Мальчик, – протянула бледная Лёля. – Вот именно в этом беда, Семёныч. Мальчик. Подвиг, конечно. Подвиг мальчика.
*
Июль 2011
На Ульянин день в дом чередой потянулись гаевки. Белолицые женщины в соломенных платьях вытеснили из квартиры всех жильцов. Лесю подняли с постели, завернули в отрез льняного полотна и потащили к реке. Семёныч, стоя на улице наблюдал, как молчаливые женщины тянут безвольную тряпичную фигурку прочь. Закурил мятую папироску, тут же затушил и ушел в дом.
– Ох, быть беде, – пробормотал старик в никуда.
– А ты не каркай. Чего стоишь, корни пускаешь, старый пес? Без тебя же начнут.
– Ваше величество сегодня сама благовоспитанность, да?
Король воронов в белой свободной рубахе, небрежно заправленной в черные брюки, выглядел бодрым и моложавым.
– Праздничное настроение, Семёныч! Праздничное! Пойдём, мои сеголетки уже лютых кореньев насобирали.
Она очнулась, только когда гаевки принялись ловкими пальцами вплетать ей в волосы ленты. Вокруг раскинулось бескрайнее ромашковое поле. Небо над головой переливалось всеми оттенками голубого. Лёля вертела головой, а вокруг неё сновали почти неотличимые друг от друга фигуры. Подхватили под руки, потянули. Девушка еле-еле успевала идти. Голова кружилась от ярких цветов и запахов. Под ногами вдруг сделалось мокро. Трава сменилась мелким белым песком. «Борисфен», – успела понять она. А затем десятки рук потянули ее под воду.
Вдох. Выдох. Вдох – успеть бы до того, как снова утянет вниз, в мутное желтое варево древней реки. Вдох – небо истово голубое. Выдох – пузырьки воздуха рвутся к поверхности воды. У гаевок руки – как стебли камыша – шершавые, жесткие. Вдох – кто-то гладит ее по лопаткам заботливо. Выдох – отирают с лица воду и слезы. Шумит в голове, больно в ушах. Вдох – солнце падает в воду вместе с ней. Выдох. Сотни голосов полушепотом-полумурлыканьем повторяют нараспев одно и то же. «Ульяна кличет Ульяна…» Вдох. Болят легкие. «Ульян кличет Ульяну». Вода заливается в нос. Выдох. «Ульян Ульяне в лицо не глянет…» Воздух закончился, остался лишь дым от костра, запах полыни, жесткий лен на коже. «Ульян кличет Ульяну…»
Одели в белую рубаху до пят. Молодые вороны – чернявые, узконосые – водрузили девушке на голову желтый венок из «кошачьей дремы». Кругом толпились киевгородцы – люди и нелюди. Ни одного знакомого лица. Лёля шарахалась из стороны в сторону, но каждый раз её подхватывали жесткие руки, направляя в нужную сторону.
Летняя ночь опустилась синим бархатным занавесом. Взвились к небу костры, щедро сдобренные высушенными чабрецом и бессмертником. Её вели через темноту. В босые ноги врезались острые камушки и стебли осота. Наконец, процессия остановилась. «Ульяна кличет Ульяна, Ульян кличет Ульяну, Ульян Ульяне в лицо не глянет…»
Завязали глаза. Кто-со сунул в руки глиняный грубый сосуд с горячей жидкостью. «Пей, – шепнула темнота, – пей до дна». Она поморщилась от ромашковой горечи, но послушно допила. Чашу вырвали из рук, вместо нее под пальцами оказался металл. Руки на плечах придавили к земле, заставив опуститься на колени. «Теперь угости Переплута», – шепнул кто-то горячечно в ухо. Затрещала ткань – с глаз сорвали повязку.
Сидящий зверь возвышался над толпой на добрые две головы. Ощеренная узкая морда, похожая на волчью, была коричнево-багровой, будто вытесанной из красного дерева. Массивные лапы стояли на сплетенных узлами корнях, и глазу сложно было различить, где заканчивается корневище и начинается живое существо. Золотые крылья за спиной зверя были сложены аркой, касаясь кончиками друг друга.
Лёля закусила губу и протянула серебряную чашу куда-то вперед и вверх. Переплут вытянул длинную тонкую шею, склонился и раздвоенным языком коснулся жидкости. В глазах у него вспыхивали и гасли золотые искры.