– Спасибо, – Ида попробовала пошевелиться. – Отпустите меня, пожалуйста.
Рука крепко удерживала ее за крылья.
– Как по полю шла босая, да песни пела, а от рассвета до рассвета – колесо катится. Была девочка золотая, а стала – костяная. Мы ту девочку в трех водах купали, в молоке варили, в крапиве баюкали. Косы плели наискосок, семь дорог ходили до колодца да все пятикрестками…
Ида попыталась вырваться, но трепыхаться не было сил. Спасение обернулось чем-то странным. Она почувствовала, как ее заворачивают в какую-то колючую тряпку. Женщина крепко прижала сверток с вороной к груди и пошла, напевая. Ида кричала, звала на помощь и плакала… или ей так казалось. Странный напев уносил ее слова прочь, в поглощавший свет и звуки туман.
– Еза! Еза! Что там у тебя?
– Не морочь меня, Василина! Не мешай, вертихвостка! Не до тебя!
– Да покажи, покажи, что там! Ну, Езочка, лапочка, душечка, покажи!
Голоса были слишком громкими. Иде казалось, что голова вот-вот расколется напополам от боли. Руки – крылья? – затекли, ног она не ощущала. Кругом было темным-темно.
– Ладно уж, гляди, пустоцветка. Ребеночек у меня теперь есть! Видишь, славная какая дочечка? Глазки-пуговки, ручки-веточки, качать-укачивать. Буду я ее полями водить, цветами пеленать, росой поить. Вырастет моя девочка выше одуванчиков, горше полыни, слаще дикой груши. Ай, леле-леле, баю-баюшки!
– Еза, дурында! Это ж ворона дохлая. Давай поедим лучше!
– Сама ты ворона дохлая! Прибери свои руки грязные от моей деточки, колотовка. Ай, люли-люли, девочка моя ясная. Не было у Езы солнца, да в тумане ребеночка нашла, крест-накрест спеленала. Буду теперь свою девочку на груди носить, песни ей складывать, сны дурные отгонять. Колыбель ей сплету из орешника, рубаху сотку из тополиного пуха, вырастет моя девочка в журавушку белокрылую!
Кикимора подхватила женщину за руку и поволокла на залитую лунным светом поляну. Связанное из рыбацких сетей платье до пят развевалось на холодном ветру, кокетливо обнажая трупные пятная на тощих ногах.
– Витаси-и-ик! – взвыла Василина так, что в ближайшем болоте скончалась от сердечного приступа старая бородавчатая жаба. – Глядь, что сдергоумка наша надумала! Нянчится с куском падали. Ишь, мать-героиня. Своих-то придушила, теперь с тряпками да перьями гулит.
Ида наконец-то смогла открыть оба глаза. Язык все еще не слушался.
Виталик выглядел как темное пятно в потрепанной кепке. Правую ногу он подволакивал, оставляя в земле глубокие борозды.
– Чо голосим, бабы-дуры? Рогатую накликать решили?
– Ты посмотри! Посмотри! – подпрыгивала Василина. – Полоумная ворону удочерила!
– Хорошая ворона-то? – уточнил упырь. – Я б поел. Лучше, конечно, биг-мак бы. Или свежего мяса. Но ворона тоже ничо.
Иду так сдавили, что она испугалась, что задохнется.
– Моя лялечка, моя дочечка! Сгиньте, ироды, нечисть поганая, нехристи неупокоенные. Кровопийцы! Никому не отдам мое дитятко, мою кровиночку.
– Сама удавишь, – расхохоталась Василина. – Нашлась благочестивая девица в портовом кабаке. Что ты из себя гимназистку строишь? Свои все. Любая пиявка знает, за что ты на правую сторону угодила. Сколько ты младенчиков в колыбели приспала, а? Расскажи, Еза, все расскажи, давай! Голос тебе нашептал, да? Из самой да печки? Дето-убий-ца-а-а-а! Давай сюда!
Иду тянули в разные стороны, дергали за крылья, ноги и шею. Накрепко замотанная в тряпку, она не могла даже поучаствовать в драке за собственное тело. Все, что ей оставалось – надеяться на спасение. Хоть какое-то.
Спасение не пришло. Сверток с птенцом перекочевал в цепкие ладошки Василины. Еза, рыдая, скрылась в ватном одеяле тумана.
Острые ноготочки пробежали по телу птенца.
– Оюшки! Живая птичка! Гуляем, Витасик. Пируем.
– Не надо, – выдавила Ида тихонечко. – Не надо меня есть. Я не ворона.
– Тьфу, – сплюнул через щель в передних зубах Виталик. – Вот знал же, от тебя добра не жди. Думал, хоть поем сегодня. А опять дрянь какая-то. Не дай урд, Мелании проделки, потом еще со старой ведьмой ссориться.
– И куда мне теперь это девать? – Василина брезгливо подняла Иду перед собой, придерживая за ноги.
– Утопи от греха подальше.
*
21 июня 2011
Над Почайной стоял бабий крик. Густой, как туман над полем. Беспроглядный, веющий безнадегой, переходящий в вой.
Старики протиснулись через толпу, подталкивая впереди себя осоловевшего Демея вместо тарана. Наконец, за плотными рядами зрителей, открылся берег.
– Урдов хвост! Черные воды! – закряхтел Михалыч.
Демей присел на корточки и потянулся к воде. Цепкие пальцы Семеныча немедленно вцепились ему в ворот и поволокли от цели.