– Ыш, остолопина, лишнее пожить не охоч, что ли? Это ж черноводье! Раз хлебнешь, поворота не будет.
– Что это за чухня?
– Пустошь, дубина.
– Пустошь же за городом?
– Теперь уже внутри, – из толпы выделился и подошел к ним советник короля воронов. – Кто-то прорвал оборону. Пустил ее в Реку. И теперь Его воды разнесут пустошь в каждый уголок Самватаса. И...
– И?
– И все.
– В смысле - все?
Советник Витта пнул носком ботинка почерневший от воды булыжник. Тот скрипнул и рассыпался в матово-черный песок.
– Все.
Демей впился глазами в поверхность реки. Течение неспешно, но уверенно несло в сторону центра города колышущуюся тонкую сероватую пленку. Захватывая желто-зеленую речную гладь, пелена будто бы выпускала новые и новые отростки, тянулась глянцевыми перламутровыми кистями к берегам, путалась в водорослях, затем густела, набирала цвет и объем, и, наконец, наливалась непроглядной чернотой.
Прибрежные ивы, наоборот, постепенно тускнели, теряли осанку и склонялись к земле.
Горожане причитали.
– Куар сохрани, – катился шепоток по толпе. – Судный день!
Справа от Демея Семёныч так усердно тер лысину, будто спутал ее с лампой джинна.
Демей оторвался от Днепра и теперь щенячьими глазами смотрел на соседа.
– Мы что, умрем?
– Хуже. Тоже мне горе – умереть. Это дело поправимое. А мы всё. Насовсем.
Старик снял очки, подышал на стекла, старательно протер. Михалыч, утирая засаленным рукавом слезы, протянул другу фляжку:
– Давай, что ли, за все?
Семеныч сплюнул. Еще раз потер лысину. Бросил очки на дощатую мостовую и резким движением раздавил, только затрещало под каблуком.
Ошарашенный Демей смотрел, как маленький старичок медленно раздевается. Тот стянул рубашку и свитер, сложил аккуратной стопочкой на земле. Рядом - выглаженные коричневые брюки с заплатой на правой коленке. Полосатые носки свернул и спрятал в ботинки. На ту же стопку отправилось белье. Толпа горожан на набережной его явно не смущала.
Демей отвел взгляд.
По толпе прокатился шепоток, и стих. Люди на берегу молчали.
Семеныч опустил одну ногу в реку. По-старчески крякнул, охнул. Выругался. Спустил вторую.
– Что ж ты? – бросил Михалыч в спину то ли вопрос, то ли упрек.
– Кому, как не нам?
Пустошь заинтересовалась. Пошла мелкая рябь по воде, заблестела бензиновыми разводами пленка, пошла пузырьками вода у берега.
Старик брел от берега прочь, и с каждым шагом его походка становилась все увереннее. Расправлялись согнутые привычно плечи, исчезла куда-то привычка семенить и подтягивать правую ногу.
– Семёныч! – заорал внезапно для себя Демей. – Семеныч, не надо! Не надо! Не…
Он оглянулся по сторонам, ища поддержки, но горожане вокруг замерли в молчаливом ожидании.
– Семеныч!
Черная вода собралась в крошечный – с утку размером – водоворот у ног старика. Вывернулась наизнанку, расслоилась на глянцево-черные зубастые пасти. Сжалась на миг, спружинилась, бросилась на старика… и была отброшена в сторону золотым крылом.
Зверь стоял на самой середине реки. В черной воде отражались птичьи крылья – золото да багрянец. Тело было покрыто лоснящейся алой шерстью, волчья голова недобро скалилась, глядя вдаль, на подступающую черную воду. Он ударил лапой перед собой, и черная вода рассыпалась в пыль.
– Прочь, – это был не рык, но и не голос человека. – Прочь, это мои реки, мои люди и мой город. Прочь! Гори!
Женские голоса в толпе сначала неуверенно, а затем все громче затянули песню на неизвестном Демею языке. Лишь одно слово он слышал ранее: Семаргл.
Воды Почайны заискрили и вспыхнули алым. Зверь ударил крыльями снова и снова. Огненные искры летели во все стороны, превращая воды Пустоши в обычную речную воду.
Он сделал шаг, другой, и было видно, что это даётся ему нелегко.
– Семаргл! – Демея трясло, и когда он схватил Михалыча за рукав, тот чуть не упал.
– Это он? Наш Семеныч? Он сможет?
Старик выдернул руку и отстранился. Витта обнял архитектора за плечи:
– Молчи и смотри. Дай небо, больше ты не увидишь ничего подобного никогда. Молчи, прояви уважение. Здесь умирает бог.
Крылатый волк шел прочь из города по руслу реки. Всё вокруг него пылало и искрило. Черные гадюки Пустоши вцепились в золотые крылья, цепкие серые плети опутывали лапы, но он шел. Он шел, и воды за ним превращались сами в себя.
Лишь когда фигура Семаргла превратилась в едва различимую точку за горизонтом, вновь зашумела собравшаяся толпа. Разошлась плачем и стонами, оханьем и благодарностью. Кто-то ахнул рядом. Демей повернулся – это Михалыч сел на землю. Спрятал лицо в ладонях. Зарыдал.