Сквозь белесые облака пробился слабенький луч солнца.
Глава 26, Кощуна
Июнь 2011
Демей сидел на кривом, неудобном пне, бессильно опустив плечи. Рядом стояла кем-то наспех сбитая лавка, но пересесть было всё некогда и… незачем? Люди все шли и шли, бесконечная вереница силуэтов тянулась от города. Лица и слова сожаления сливались в один невнятный ком. Он принимал дары и соболезнования, благодарил, складывал подношения, снова тряс чьи-то руки, обнимал...
Обходя его, люди стекались к огромному костру в форме колодца из четырех крепких двадцатилетних дубков. Там поток распадался. Большинство – среди них мужчины, женщины и дети от мала до велика – вливались в толпу скорбящих у огня, передающих по кругу чашу, которую то и дело наполняли снующие деловитые рамуки.
Иные – сплошь женщины с детьми – обходили по тропе на холм за спиной Демея, где сидели за грубо сбитым деревянным столом Михалыч, обряженный в рваную белую рубаху Перун и несколько незнакомых Дёме мужчин. За ними толпились гаевки.
– Что моё, то Переплутово, – здоровались на подходе.
– Хорсу на радость!
Михалыч принимал ребенка в руки, целовал в лоб и возвращал матери. Так тянулось уже не час и не два. Внезапно кликнули и Демея. Он подошел, без особого интереса оглядел всех. Первая в очереди женщина чем-то смахивала на хищную птицу. Длинный нос на смуглом лице, черные глаза-бусинки, юбка – сплошь оборки да слои.
– Скажи и ему, – протянул Перун, указывая на Дёму.
Она явно готовила эту речь: слова вылетали изо рта сплошным потоком.
– Он шестой сын шестого сына, господин архитектор. Шестого числа родился, шесть пальцев у него на левой руке. Мелания принимала, сказала, не знать ему рода и матери.
Демей пожал плечами.
– И что?
– Бери, – кивнул Перун. – Этот подходит.
– Ромов сын на Сэнмурва? – взвизгнула в очереди женщина в платке. – Пришлые они! Не положено!
– Цыц! – рявкнул Перун так, что костер на всякий случай стал гореть чуть тише. – Все мы тут пришлые, одна Смерть всегда своя.
Рома засмеялась.
– Что моё, то Переплутово.
Свёрток с младенцем перекочевал в руки Демею быстрее, чем он успел что-то сказать. Женщина обняла архитектора, поцеловала дитя в лоб и растворилась в темноте.
Очередь, бормоча и недовольно причитая, стала расходиться.
– И что… мне с этим делать? – спросил Демей.
Отсветы костра с соседней поляны падали на лицо Михалыча, диковинно искажая черты. Если при первой встрече старик показался Дементию ангелом, то сейчас было в нем что-то такое, отчего слова застревали в глотке.
– Нам пора, – Михалыч встал, и Перун крепко обнял его.
– Сдюжите?
– Ради него, старого хрена ж.
Шли долго и в полной темноте. Младенец, укутанный в пестрое одеяло, не издавал ни звука, отчего иногда казался Демею куклой. Рассмотреть его при свете звезд не было никакой возможности.
Михалыч шел впереди, шаркал, кашлял, плевал под ноги, а говорить не говорил. Впрочем, молчал и Демей. Думал о Семёныче. О полынном чае на кухне. О едких самокрутках, вечно заляпанных очках, недобрых шутках. «Вот ты каков, зверь Переплут?»
Когда уперлись в обрыв, понял, что пришли. На поляне у края горы была сложена стопка хвороста высотой Демею по пояс, рядом – груда поленьев.
– Под ноги смотри, не то в яму сверзишься, – подал наконец-то голос Михалыч. И правда – посреди полянки чернела дыра в земле.
– Зачем мы здесь? – наконец решился Демей.
– Затем. Учись.
Старик бросил на землю у ног холщовую сумку и начал колдовать над ямой.
– Сначала копают гнездо. Два локтя хватит. На дно кладут всё, что сгодится. Тут себя слушать надо. Лучше бы что-то мягкое – у нас перья да пух. Затем хворосту, чтоб горело. Волчьей шерсти клок, чилима горсть, ягеля клубок. Полынь – лимонную, с этой горы. Так заведено. Чёрную соль из поминального хлеба, хлопковую нитку из девичьего платья. Ну, сам поймешь, – в яму отправлялось все перечисленное. – Затем разжигаешь огонь, хворост сгодится. Да всё сгодится, лишь бы горело. А вот дрова нужны верные. Девять видов деревьев надо, и чтоб дуб, ясень и береза точно. Понял?
– Нет, – честно ответил Демей, покачивая разнывшегося младенца.
– Потому ты пока и дурак. Станешь магом – поймешь. Значит, огонь, – Михалыч поджег хворост и начал аккуратно дуть в яму. – Садись. Пока дрова прогорят, долго ждать.
И верно: прошел не час и не два, пока в яме перестало полыхать, и огонь превратился в алые угли. Михалыч подходил, ворошил, проверял. Демей почти спал сидя, стараясь не уронить молчаливое цыганское дитя.