– Пора, парень.
– Что пора? – удивился Демей.
Михалыч отошел во тьму, и оттуда, покряхтывая, прикатил огромный ком рыжеватой земли.
– Клади дитя в траву. Там поспит. Помощь нужна.
Дементий аккуратно – как мог – уложил ребенка на землю.
– И что мне делать?
– Бери половину глины и повторяй…
Старик разрезал ножом глину на куски. Поливал молоком из бутылки, раскатывал прямо на земле в длинные полосы. Демей повторял – как мог. Получившиеся жгуты старик сворачивал в кольца, прикладывая одно к одному и разглаживая руками. Выходило сначала нечто вроде блюда, которое постепенно выросло в миску, а потом и в вазу.
– Что это будет?
– Яйцо.
– Зачем?
Михалыч не ответил.
Когда сосуд поднялся почти на полметра от земли, старик отложил глину и закурил.
– Он хотел бы, чтоб это сделал ты. Ты нравился ему, с самого начала понравился. Он говорил, ты – боец. Таких сказкой не подкупишь, такие в сказку не убегают. Многие люди готовы все бросить и сбежать в Киевгород. Ещё и доплатили бы. Но ты не такой, архитектор. Ты берешь только то, что тебе нужно. И город ты примешь, только если решишь сам.
– Чтобы я сделал что?
– Вопросы. Вопросы. Это вопрос пришлого, Демей. А ты уже свой. Ты видел свою смерть. Ты растил дома. Ты спал с мёртвыми и воскрешал неживых. Вот тебе камень, – в руку архитектора легло теплое и тяжелое. – И вот дитя. Сделай, что нужно.
Шесть долгих минут тишины. Пахнет лимоном низкорослая полынь на татарском холме. Пахнет смолой и жаром огненная яма. Пахнет потом.
Пахнет… кровью.
Последние глиняные жгуты приделывают в четыре руки – молоком и кровью. Глиняное яйцо осторожно, обжигаясь пышущим снизу жаром, спускают в яму. Накрывают железным листом. И становится тьма.
*
Демей очнулся лежащим ничком на земле. Тело не слушалось. Знобило. Он кое-как приподнялся на локте, увидел перед собой яму, и со стоном опустился обратно, чтобы вцепиться зубами в куст травы.
– Вставай! – голос Михалыча был снова бодр и почти весел. – Вставай-вставай, сам я туда не полезу! Вынимай яйцо!
– Нет, – слова отразились от земли и почти не прозвучали. – Я не хочу видеть… это. Я не хочу помнить это. Я…
– Я сказал: вставай!
Демей не пошевелился.
Михалыч сплюнул и с неожиданной для его возраста легкостью сам спрыгнул в яму. Долго ворошил пепел, затем, крякнув, поднял наверх почерневшее яйцо из глины. Вылез сам, знатно измазавшись. Обошел кострище, нашел покрытый черными потеками камень.
– Вставай и смотри. Смотри, солнце! Смотри, небо! Смотрите все!
Демей не удержался. Как смог, подтянул колени, локти, сел. Старик обстучал камнем обожженное яйцо, нашел, видимо, нужное место, и одним резким ударом расколол сосуд. Отёр руки о когда-то белую рубаху и вытащил из сосуда голого и перемазанного сажей ребенка. Живого.
Чернявый упитанный младенец зыркнул на Демея золотыми глазами.
– Ну, здравствуй, дорогой. Здравствуй, ясноглазый! – запричитал Михалыч. – Здравствуй, Сэнмурв! Познакомься – это твой дядюшка Демей, а это – твой дядюшка Михалыч.
– Он… воскрес? – проглотил горькую слюну Дементий.
– Кто?
– Мальчик? Семеныч?
– Семеныча больше нет. Пустошь забирает всё и насовсем. Но Семаргл – бог. Это больше, чем тело и разум. Мать принесла своё дитя в жертву Переплуту, а ты построил для него гнездо. И теперь это – Семаргл, бог-птица, Переплут, солнечный волк. А назовем его… Севальд – как тебе? Сева будет, чтоб коротко. Будешь Сева?
Сева возмущенно и громко заорал.
– Будет, – кивнул Михалыч удовлетворенно. – Идем, Демей. Кормилицу искать пора. А то сожрет нас малец, глазом моргнуть не успеешь. Всё-таки не простой мальчишка у нас.
*
Цепкие пальцы Василины так сжимали воронье тело, что Иде нечем было дышать. Она пыталась что-то сказать, но от удушья выходило только тихое сипение. Её куда-то несли, она висела вниз головой и мерно раскачивалась в такт неровному шагу захватчицы.
Тут бы заплакать, но у птиц нет слёзных желез.
Наконец, кикимора остановилась на мостике над чернеющей внизу речушкой.
– Вот, славное местечко. Плыви, как веночек на Купалу.
Сначала она ощутила свободу – и возможность вдохнуть – а потом головокружение, страх, и… Ида летела. Не вниз, в черную воду, чуть серебрившуюся волнами при свете луны. Она по-настоящему летела. Воздух поддерживал её, как чьи-то надежные руки неопытного пловца, крылья сами собой двигались в нужном темпе. Она летела прочь от безумных женщин, от пугающих ив, от хищного тумана. И ей было легко.