– Куда?
– В пень втыкай, дурья башка, затем через него кувыркайся.
Леночка послушно подошла к пню и поковыряла его ножом. Вставила кончик куда-то в трухлявую мякоть. Нож качнулся и выпал. Ведунья сплюнула, подошла и одним резким движением вогнала нож по середину лезвия.
– Кувыркайся.
– А можно… просто переступить?
Молчание.
– А перепрыгнуть?
– Пе-ре-ки-ну-ться. Кувырком.
– Я не умею! – почти визгом ответила девушка.
– А как деревья мои портить умела? Так теперь и сумей. А не хочешь – не умей, твоё дело.
Леночка разрыдалась.
Некоторое время стояли на ветру. Рыдания медленно перешли во всхлипы, затем в икоту. Наконец, девушка, подошла к пню. Примерилась. Отошла на два шага. Попробовала разогнаться, но встала как вкопанная у пенька. Отошла снова, и…
Разбежаться, наклон, вывести вперед правое плечо, перелетая над пнем. Увести назад голову, чтоб перекатиться по выгнутой спине – мягко, аккуратно, от плеча до бедра, а там уж тело само ставит себя на ноги по инерции… – это надо уметь. Лена не умела. Потому в сосновую хвою да зеленый мох упала на той стороне глухо, неуклюже, с низким басовитым стоном. Затем кое-как на четвереньки, и – с хрустом – во весь рост.
– Ух ты, – выдохнула Ида.
Белое платье в мелкий нежный цветочек прекрасно сидело на продавщице памяти Лене: что надо – подчеркивало, что не надо – драпировало. Но на высоком тощем тридцатилетнем мужчине, стоявшем по ту сторону пня, оно сидело ещё… пикантнее.
– Так-то, – кивнула Мелания. – Я тебе три раза говорила: забудь сюда дорогу, паскудник. Ножи он метать в мои сосны будет, ишь. Говорила: деревья здесь живые, плачут они. А ты что? Отмахнулся от старой бабы? Три раза говорила – не доводи до греха. Не слушаете же. Уноси ноги, пока не передумала.
Мужик нервно озирался по сторонам.
– Поглупел ты, что ли? Уноси, говорю, ноги с моего острова. Велосипед твой у плетня валяется, чуть заржавел лишь. Иди, а то снова в девицу обращу да замуж выдам.
Леночка – ну, или уже не она – рванула прочь.
– С этим разобрались, – довольно улыбнулась Мелания. – Что за Рыжий там ещё?
Глава 27, Кознование
Ночь зависла над Пустошью, как невиданных размеров черная птица с разверстыми внутренностями. Под распахнутыми её крыльями, внутри развороченной брюшины тускло поблескивали алюминиевые бляшки звезд.
Под ногами хрустел чёрный песок. Поскрипывал деревянной халупой ветер. Пустошь казалась почти бесконечной, беспросветной. Но все же она была строго очерчена. Слева – мутноватой рекой, напоминавшей о себе одиноким фонарем на пристани. Справа – аванпостом города, случайно уцелевшим желтым домом. Он стоял, немного скособочившись: заметно уставший, но не дряхлый. Отважный одинокий дом, немного смущающийся собственной храбрости…
Впереди и позади Пустошь не ограничивал никто и она привольно расстилалась темной лентой.
Девушка стояла, задумчиво вороша носком кеды землю. Пыль въедалась в выцветшую желтую ткань. Она ковырнула глубже. Пылью засыпало краешек шнурка. Под ногой что-то нервно блеснуло… Быстрым движением девушка выхватила из пыли небольшую фигурку. Казалось, все вокруг на секунду затихло, вместе с ней рассматривая неожиданную добычу. На измазанной черным ладони лежал крошечный золотой купол – меньше спичечного коробка.
Крошечный, но, несомненно, настоящий.
Пустошь заворчала лениво и угрожающе, будто огромная спящая кошка, которой наступили на кончик хвоста. Желтая кеда задумчиво взрыла пыль.
Под ногами было черно.
Она засунула купол в карман штанов, присела и аккуратно потрогала песок рукой. Земля была сухой и чуть теплой на ощупь. По-прежнему опасливо девушка набрала черного песка в ладонь. Песчинки просыпались между пальцев тонкими струйками… Она запустила в землю пятерню. Потом вторую руку. Поворошила пальцами. Ничего не нащупывалось.
Крошечный купол больно кололся сквозь ткань кармана.
Девушка встала, отряхнула руки и оглянулась на дом. Тот был укутан ночью, как и все вокруг. Лишь на самом верхнем этаже желтушно светилось сиротливое окно, в котором просматривалась тщедушная фигурка…
Она поежилась. Нащупала в кармане находку, сжала изо всех сил. Вздохнула. И побрела дальше, время от времени останавливаясь, чтобы поворошить ногой чёрный песок…
За мутным оконным стеклом на верхнем этаже желтого дома маленькая сухонькая женщина завязала узел на конце длинной шерстяной нити и рассмеялась.
– Да, господин архитектор. Как скажете.
*
Нагретый летний воздух гудел шмелями. Вечерело. Город укутывала синева.
– Куда собрался такой нарядный? – Семеныч сидел на лавке и курил мятую папироску, любуясь луной. Михалыч лениво подметал двор.