Потом князь-отец начал рассказывать о своих замыслах и намерениях насчет сына. С особой радостью он сообщил сыну, что царь Шапух наслышан о нем, знает о его отваге и вообще при тизбонском дворе уже известно его имя. Теперь Самвелу остается только представиться царю царей, и тот непременно поставит его во главе армянской конницы, входящей в состав персидских войск. Тем самым сын станет в близкие отношения и с царским семейством и со всем персидским двором. А уж тут его красота, его дарования, его благовоспитанность — достаточный залог того, что царь отдаст за него одну из своих дочерей, а с нею и несметное приданое, которое получает каждый, кому выпадает счастье стать зятем царствующей династии. И так далее, в том же духе.
Самвел почти не слушал. Он отнесся с большим вниманием только к началу рассуждений отца: каков будет конец, догадаться было нетрудно. Юноша сидел, понурив голову, не глядя на отца, и невольно следил за обломком толстого трухлявого бревна, выброшенного волнами на прибрежный песок. Иногда его внимание привлекал странный шорох, который время от времени доносился из ближних кустов. Отец заметил это и, желая целиком сосредоточить внимание сына только на себе, успокоил его:
— Это, наверно, какой-нибудь зверь, ускользнувший от охотников.
— Нет, это ветер шевелит кусты, — небрежно ответил Самвел, продолжая следить глазами за бревном.
Порою даже самые невинные предметы способны серьезно занять мысли человека. Глядя на бревно, Самвел думал: «Если это толстое, но легкое трухлявое бревно столкнуть в воду, может ли оно сослужить ту же службу, что и челнок?., можно ли на нем перебраться на другой берег?»
Ближние кусты и в самом деле раскачивались от ветра. Погода, с утра столь тихая и ясная, после полудня начала постепенно портиться. Задул обычный в тех краях ветер, и прозрачный воздух мало-помалу наполнился тонкой красноватой пылью. Это зловещее явление природы производило на редкость гнетущее, мрачное впечатление, особенно на незнакомого с этими краями человека. Безоблачный горизонт вдруг окрашивался в багровые тона; казалось, с неба моросит мелкий кровавый дождь. На Самвела зрелище произвело особо тягостное впечатление, ибо такая же непогода бушевала и в его сердце.
— Странными свойствами обладает эта река, — сказал он, словно разговаривая сам с собою, — и ее окрестности тоже таят в себе некую тайну. Ясное, лучезарное утро сменяется мрачным, унылым вечером с его багровой мглою, а безоблачное веселье. — щемящим безотрадным унынием. Тоска... какая тоска... Я думал, что смогу хоть немного развеяться, отвлечься, забыться. Напрасно... О, если бы я был злодеем... преступником... Быть может, и меня постигла бы та же участь, что и злого сына доброго царя Арташеса... Он погиб во время охоты, его вместе с конем засосали трясины Аракса.
Земля не хотела больше носить злого царевича, который наполнил бы злодействами Армению... разверзла свою страшную пасть и поглотила его.
Отец слушал в полном ужасе.
— Отчего тебе вспомнилась вдруг эта страшная история? — спросил он, положив дрожащую руку на руку сына.
— Не знаю... быть может, потому, что мы сейчас недалеко от тех роковых мест. Злой царевич сгинул, исчез в бездонных пропастях Аракса, но он и там не обрел покоя... Злые духи, живущие на горе Арарат, унесли его, приковали к скале в темной пещере, и несчастный томится в ней до сих пор...
— Что с тобой, Самвел?! — вскричал встревоженный отец. — Откуда такие мрачные мысли? Ты жаждешь смерти, жизнь стала для тебя невыносима? И это в твоем-то возрасте, когда только-только расцветает благоуханная весна твоего счастья! Чего тебе недостает? Твой отец, движимый всемогущей силою родительской любви, готов сделать для тебя все, что пожелаешь. Ты, видно, и сам еще не понимаешь, какая безмерная удача уже выпала на твою долю и какие щедрые дары судьбы еще ждут тебя впереди. Тысячи княжеских сыновей будут завидовать блеску твоей славы, тысячи княжеских дочерей будут мечтать, чтобы на них пал твой выбор. Ты же возьмешь в жены прекраснейшую из прекрасных — несравненную царевну Персии, дочь царя царей.
— Все это не в силах исцелить раны моего сердца, отец, не в силах разогнать тоску, день и ночь терзающую мою душу. Жизнь и впрямь стала для меня пыткой, а смерть стала бы избавлением, будь я уверен, что с нею кончатся и мои муки, ибо дальше уже ничего нет. Но люди уносят свою скорбь и в загробный мир, и это невыносимее даже вечных мук ада...
При этих словах он повернул к отцу бледное лицо и продолжал голосом, выдававшим все смятение его потрясенного сердца.
— Отец, мы здесь одни, нас никто не слышит. Позволь же излить тебе все горести, все муки моей души.
— Говори, сынок, открой отцу все, что наболело на сердце! Что так терзает тебя? С тех пор, как ты приехал, я все время чувствую в тебе смятение чувств, какую-то душевную боль и тревогу... Не таи от меня своих забот! Знай — твой отец любит тебя так сильно, что сумеет и страдать твоими страданиями и разделить твое горе.
— Как же не страдать, отец, как не горевать? Даже сердце, которое давно обратилось в камень, даже душа, в которой умерло все человеческое, не могут остаться равнодушны к тому, что я видел и что, на свою беду, еще увижу. С того дня, как я выехал из нашего замка, как покинул наш Тарон, я ехал сквозь бесконечные развалины и варварские опустошения, Я видел обращенные в пепел города, видел обезлюдевшие деревни, видел разоренные монастыри и храмы... На каждом шагу я ступал по лужам крови, и это была кровь моих соотечественников... Кто совершил все эти жестокости, отец? И для чего?..
Отец никак не ожидал, что сын задаст ему такой вопрос. Он растерялся и не нашелся, что ответить; все его высокомерное достоинство рухнуло под тяжестью горьких упреков, в которых сын излил страдания своего сердца.
— Ты молчишь, отец, ты не отвечаешь... Мне понятно, что означает твое молчание. Но гибель и разорение родины, слезы и стоны тысяч и тысяч людей дают твоему несчастному сыну смелость сказать тебе, что все эти варварские жестокости совершили два человека, и один из них — мой отец, а другой — мой дядя, брат моей матери.
— Великое дело требует и великих жертв! — прервал его отец.
— Да, великое дело требует великих жертв, — горько подтвердил сын. — Но, отец, хорошо ли соразмерил ты само дело и те преступления, которые совершаются во имя этого дела? Погубить армянскую землю, армянскую веру, армянскую церковь, именовать на руинах Армении персидское царство — вот то дело, отец, которое ты именуешь великим.
— Почему персидское? — раздраженно прервал отец. — Разве Меружан перс?
— А кто же? И ты, отец, и он, — вы оба отреклись от христианства и перешли в веру персидского царя. Вы наводнили армянские храмы персидскими жрецами, вы всюду заставляете людей отрекаться от христианства. Моя мать уже стала огнепоклонницей и устроила персидское капище в благочестивом доме Мамиконянов, мои братья говорят между собой по-персидски — армянский язык изгнан из нашего дома. Вы всюду уничтожаете армянские книги, чтобы насадить в Армении персидский язык и персидскую письменность. Вчера я своими глазами видел, как перед голубым шатром Меружана жгли армянские манускрипты. А после всего этого — когда погибнет религия, когда погибнет язык, когда погибнут армянские традиции и обычаи, когда армяне станут жить по персидским обычаям и молиться на персидском языке — что же останется в Армении армянского?! И может ли считаться армянским государство, которое вы потом создадите? Рано или поздно оно исчезнет, растворится в персидском. А вместе с ним погибнут, исчезнут бесследно все святыни армянского народа...