— Будь, что будет, лишь бы не было Аршакидов! — ответил отец еще раздраженнее.
— Чем вам не по душе Аршакиды?
— И ты еще спрашиваешь, Самвел?! Ты ведь не ребенок, восстанови в памяти то, чему был свидетелем хотя бы за время своей жизни, вспомни, сколькими злодеяниями только за эти годы запятнал себя царь Аршак, который ныне расплачивается за них в крепости Ануш!
И он начал перечислять злодеяния Аршакидов. Потом добавил:
— И ты, Самвел, все еще хочешь, чтобы нами правила такая порочная, растленная, опозорившая себя династия?
— То, что делаете вы с Меружаном — еще хуже, отец! — отрезал Самвел, забыв о сыновнем почтении. — Скверну не смывают скверной, а порок не искореняют пороком. Чтобы избавиться от них, можно найти другие пути. Среди Аршакидов и в прошлом и сейчас есть имена, которыми всегда будет гордиться армянский народ. А если в этом славном роду и появилось в последнее время несколько недостойных людей, это грех и позор только для них самих, и только они сами и должны искупить его. Зачем же за их грехи страдать армянскому народу, всей армянской стране? Скажу более, отец: даже самые порочные из Аршакидов не пали так низко, чтобы предавать родную страну и родную церковь! А вы — ты и Меружан?!..
Словно удар молнии, грянули в самое сердце отца последние слова Самвела. В одно мгновение разлетались вдребезги все сладостные уповании, все надежды, которые связывал он с сыном. Князь-отец мечтал, что сын станет не только его сторонником, но и соратником, он же оказался неумолимым противником — врагом, с которым трудно бороться и которого еще труднее щадить. Как поступить? Родительская любовь и обязанности перед делом, которому он служит, вступили в смертельную схватку в его душе. Чему отдать предпочтение? Сделать выбор было невозможно. Он горько раскаивался, что дал сыну повод заговорить с ним столь откровенно, но было уже поздно. Дело дошло до той грани, когда надо решить раз и навсегда: или сын, или начатое дело. Но лишиться ли того, лишиться ли другого — было смертельно трудно.
Пока князь сидел весь во власти этой ужасной тревоги, погода резко ухудшилась. Красный ветер яростно ревел и швырял пригоршни красной пыли в лицо несчастному отцу; тот не замечал ничего.
— Ты приехал порицать меня, Самвел? — еле вымолвил он наконец, терзаемый душевной мукой.
— Нет, отец, я приехал не порицать тебя. Я приехал, чтобы прямо, честно и откровенно поговорить с тобой, поговорить так, как не посмел бы никто, кроме сына. Я приехал, чтобы всеми силами своей души, всею силою сыновней любви умолять, заклинать тебя свернуть с неправедного пути, который ведет нашу родину к неминуемой гибели, а род Мамиконянов — к вечному проклятию и позору...
Отца тронули эти слова, и он мягко ответил:
— В тебе говорят юношеская пылкость и душевная чистота, дитя мое, и я могу лишь радоваться, видя, сколь чисто и непорочно до сих пор твое сердце. Но голос сердца, доводы чувства слишком редко бывают верны. К несчастью, те святыни, которые ты называешь добродетелью или нравственностью, играют самую ничтожную роль в отношениях между народами и государствами. Сильный всегда притесняет и пожирает слабого. Ничего не поделаешь, суровая жизненная необходимость направляет нас порою по такому пути и вынуждает совершать такие поступки, от которых содрогнулся бы даже ад. Все, что мы совершили, было вызвано неотвратимой неизбежностью. Мы присоединились к персам, дабы избавиться от коварных византийцев. Персы много веков были нашими друзьями, и лишь в последние десятилетия христианство разъединило нас, воздвигло между нами высокую стену — разницу в религии. Обстоятельства требуют сломать эту стену и протянуть руку старому другу.
— Но вы ломаете не стену, а основу основ! — прервал Самвел.
— Ничего подобного! Послушай, Самвел, если бы я стал доказывать, что мы ничего не теряем, отвергая Иисуса Христа и возвращаясь к нашим древним богам, потребовались бы долгие объяснения. Поэтому я повторяю только те, что уже сказал: великие дела требуют великих жертв. Мы вынуждены были принести эти великие жертвы.
— Но где же оно, то великое дело, в жертву которому вы приносите религию и церковь? — воскликнул Самвел, снова разгорячившись.
— Крушение древней тирании, свержение Аршакидов! — ответил отец. — Иди ты считаешь это пустяковым делом?
— Не считаю. Но зачем вы стараетесь свергнуть Аршакидов?
— Затем, что если мы не уничтожим их, они уничтожат нас. Разве ты забыл, сколь яростно царь Аршак и его отец уничтожали удельные княжества наших нахараров?
— Не забыл. Но я снова говорю тебе, что пресечь произвол Аршакидов можно и другими, более приемлемыми средствами.
— Нет иных средств кроме того, что уже начато и должно продолжаться. Армянские нахарары разделились на два лагеря: один из них, возглавляемый духовенством, старается сохранить все по-старому и спасти прогнившую династию Аршакидов, другой, во главе с твоим отцом и дядей, хочет сокрушить старое и создать новое государство. Вполне понятно, что междоусобные распри привели и к междоусобной войне. Наши противники обратились за помощью к Византии, а мы обратились к Персии. Чем это кончится — на то Божья воля, но пока удача на нашей стороне.
— Знаю, что на вашей. Но не обольщайтесь этим обманчивым успехом!
При последних словах он схватил отца за руку.
— Послушай меня, отец, внемли мольбам своего исстрадавшегося сына, не покрывай вечным позором славное имя Мамиконянов! Еще не поздно. Еще можно свернуть с гибельного пути и хоть немного загладить причиненное зло. Разгоните проклятое персидское войско — оно оскверняет своим присутствием армянскую землю. Удалите персов из страны. Даруйте свободу пленным, пусть вернутся к своим очагам и осушат слезы своих близких. Пусть не будет больше битв, не будет войны, ставшей причиною стольких бед и несчастий. Пусть снова восстановится согласие между армянами, и наша страна вновь вкусит прежний мир. Я пойду к Меружану и стану умолять его о том же, я буду валяться у него в ногах, лишь бы он не отверг моей мольбы...
Отец встал и гневно отрезал:
— Напрасны будут твои мольбы и слезы: Меружан не таков, чтобы его мог переубедить всякий невежда!
Кровь бросилась Самвелу в голову.
— Отец! — воскликнул он, и в глазах его сверкнуло пламя гнева. — Это я — всякий невежда?
— Ты, Самвел! Я не смог втолковать тебе ни своих мыслей, ни своих целей. Остается только спросить: с кем ты?
— С теми, кто верен своей церкви и своему государю!
— Значит, ты не сын мне! Кто не с нами, тот против нас. Таких мы караем, и беспощадно.
— И ты мне не отец!
— Самвел!..
— Что скажешь, изменник?..
Отец схватился за меч. Но сын обнажил свой меч быстрее. Он коротко сверкнул и молнией вонзился в сердце отца. Тот упал с коротким стоном:
— Отцеубийца...
Сын долго стоял неподвижно и молча смотрел на лежавшее в крови бездыханное тело отца. Потом отер слезы, снял с пояса маленький серебряный рог, поднес к дрожащим губам. И звуки рога разнесли по острову зловещую весть об ужасной трагедии.
Со всех концов острова в ответ на сигнал Самвела тоже затрубили рога.
Красный ветер бешено выл и крутил в воздухе густую пыль, смешанную с песком. Взвихренный горизонт затянуло бурой мглою, и в ней померкли лучи вечернего солнца. Зеленые деревца и колючие кустарники, стеная и жалуясь, клонились к земле под порывами ветра и вновь упорно поднимали иссеченные непогодой головы. Растерянных, сбитых с толку птиц носило в воздухе по воле ветра, словно легкие пушинки. Даже быстрый сокол на своих сильных крыльях с трудом сопротивлялся бешеному натиску разъяренной стихии. Буря все усиливалась; человек и зверь, легкокрылая небесная птица и тварь, пресмыкающаяся во прахе — все искали себе укрытия. И Араке, вне себя от удивления, весь охваченный сильнейшим волнением, старался выплеснуться из берегов, чтобы лучше разглядеть что же делается вокруг. Княжий остров содрогался перед необузданной свирепостью валов, ежеминутно готовых сомкнуться и бесследно поглотить его...