Слуга доложил, что высшие военачальники просят принять их.
— Пусть войдут, — велел Меружан.
Аекари отошли в сторону, когда в шатре появились Айр-Мардпет, полководец Карен и несколько других военачальников. Первые двое сели по обе стороны от ложа князя, остальные чуть поодаль. Они начали было расспрашивать больного о здоровье. Он перебил:
— Посланные вернулись?
— Вернулись. Князя Мамиконяна так и не нашли, и о нем все еще ничего не известно, — удрученно ответил Айр-Мардпет. — А тела остальных погибших уже доставлены в расположение наших войск.
Когда стало известно о событиях на Княжьем острове, из стана тут же, прямо ночью, послали на помощь отряд легкой конницы, но он подоспел, когда все было уже кончено. На рассвете персы прочесали весь остров и нашли убитых и несколько тяжело раненых. Тело отца Самвела тоже нашли и доставили в стан вместе с остальными, но Айр-Мардпет скрыл это от больного, чтобы не волновать его еще больше.
— Это меня удивляет, — заметил Меружан. — Если сын заманил отца в западню и поднял на него предательскую руку, в чем я не сомневаюсь, мы должны были, по крайней мере, найти тело.
— Все произошло на берегу Аракса, — заметил один из лекарей. — Отчего не предположить, что отцеубийца бросил тело в Араке, чтобы замести следы?
— Самвел не поступил бы так бесчеловечно, — возразил больной. — Он мог убить, но не надругаться над телом отца.
— Ия того же мнения, — сказал Айр-Мардпет. — Сразу видно, что этот сдержанный, учтивый и меланхоличный юноша так же суров, но и так же великодушен, как и его отец. Никто из персидских юношей не пострадал: он не пожелал сводить счеты с детьми. Они сами рассказывают, что когда люди Самвела рыскали как звери по острову и убивали всех подряд, подросткам они дали возможность бежать.
— Странно, что не нашли даже коня, — заметил Карен.
— Что же тут удивительного? — возразил Айр-Мард-пет. — Просто среди всеобщего переполоха кто-нибудь из людей Самвела вскочил на него и ускакал.
— Все может быть, — согласился Карен. — Вот и со мной случилось то же самое. Ни разу за столько войн не доводилось терять коня, а на сей раз пришлось. И можете себе представить при каких обстоятельствах? На моем пути оказался дядька Самвела, этот коварный старик но имени Арбак. Совершенно неожиданно он кинулся на меня и первым же ударом копья уложил на месте моего коня. Я остался пешим. Другого выхода не было, пришлось выбить беднягу из седла и воспользоваться его конем. Но он сопротивлялся так яростно, что уступил его, только переселившись в лучший мир.
Перс начал подробно расписывать поединок, и трудно сказать, чего было больше в его рассказе — бесстыдной лжи или беззастенчивого хвастовства. Как он обманом завладел конем Арбака, мы уже знаем. Однако появление на коне противника выглядело веским подтверждением россказней о вымышленных подвигах.
Больной не слушал: его пылавшая лихорадочным жаром голова была занята исчезновением князя Мамиконяна. Оно вызвало в Меружане бурю сомнений и недоумений. Айр-Мардпет скрыл, что князь убит и его тело уже доставлено в стан, не желая усугублять страданий больного, но тем самым поверг его в раздумья еще более мучительные. Что если сын сумел переубедить отца, сбил его с толку и они бежали вместе? К чему это может привести, если окажется правдой? Неужели же князь Мамиконян, связанный с ним столь крепкой, нерушимой клятвой, может изменить Меружану? Предать родственника, друга, соратника?..
Князь был погружен в эти мысли, когда снова заговорил персидский военачальник Карен; он принялся рассуждать, что самую большую ошибку они совершили уже тогда, когда отправились на охоту, хотя жрецы и предостерегали, что не следует трогаться с места. Предсказание сбылось: они поехали на Княжий остров и попали в западню.
— Ошибкой было не только это, — добавил Айр-Мардпет. — Хуже всего, что мы стали посмешищем, ибо угодили в силки, расставленные какими-то мальчишками.
Больной возмутился.
— Эти «мальчишки» — нам не чужие, Айр-Мардпет, — гневно сказал он. — Они нашей крови! Ты и сам с радостью принял бы участие в совместной с ними охоте — если бы тебя пригласили. Но мы не пожелали омрачать общее веселье твоим присутствием.
Отповедь была довольно резкой. В иных обстоятельствах спесивый царедворец, пожалуй, и не смолчал бы, но на этот раз он решил поберечь больного. Меружан же сразу отвернулся и перестал замечать евнуха.
Пока в голубом шатре Меружана велись эти тягостные, невеселые разговоры, когда каждый, запутавшись в печальных сомнениях, не знал, упрекать своего собеседника или утешать его, когда все были удручены и охвачены унынием, в отдалении, на одном из холмов близ сожженного города, на длинном древке взвилось радужное полотнище. Никто в персидском войске пока не обратил на это внимания, хотя утренняя дымка уже рассеялась, солнце стояло высоко и все вокруг было залито яркими лучами. В свете дня знамя бросалось в глаза еще явственнее. Оно реяло, развевалось, колыхалось от легкого утреннего ветерка; казалось, это некий злой дух расправляет свои многоцветные крылья, стремится взлететь, ринуться с высоты на персидское войско и раздавить, уничтожить его. Первым заметил знамя Меружан и долго не отводил от него встревоженного взгляда. Знамя было окаймлено черным, а родовой знак на нем он узнал в мгновение ока — и содрогнулся. Уцар молнии не мог быть убийственнее этого разноцветного полотнища; его появление оказалось сильным ударом для бестрепетного сердца князя Арцруни. «Безжалостная... она так и не перестает преследовать меня»... — подумал Меружан, и на его бледном лице мелькнула горькая усмешка, которая всегда появлялась в трудные минуты. Он уже все понял. Последние сомнения рассеялись, когда вошел один из слуг и доложил, что прибыли послы и просят принять их.
— Пусть войдут, — сказал больной.
Айр-Мардпет не смог сдержаться при подобном безрассудстве Меружана, который пригласил послов, даже не спрашивая, кто они и чего хотят.
— Ты всегда так неосторожен, Меружан, — сказал он наставительно, — и твоя самонадеянность не раз уже доводила тебя до беды. Ну как можно принимать каких-то послов, даже не узнав, кто они и зачем явились. А вдруг один из них ударом кинжала нанесет тебе новую рану, на сей раз смертельную, даже зная, что и сам будет убит на пороге твоего шатра? Мало ли известно таких случаев!
— Немало, — спокойно подтвердил больной. — Но я знаю, что это за посольство.
— Откуда?!
— Оттуда! Взгляните-ка вон на тот холм, — и он указал рукою в сторону развевавшегося стяга.
— Знамя! — в один голос вскричали все присутствующие.
— Узнаете это знамя?
— Плохо видно... тут довольно далеко.
— Со мной трудно соперничать в остроте зрения. Я вижу совершенно ясно. Точно такой же стяг с крылатым драконом развевается и над моим шатром. Это родовое знамя князей Арцруни, и никто, кроме меня и моей матери, не смеет поднимать его. Раз оно перед нами, значит, под ним стоит моя мать, а с нею ее войско. Послы, конечно, от нее. Я должен их принять.
Все молчали в растерянности и замешательстве.
Больной был вне себя от гнева, и это словно вдохнуло в него новые силы. Новая, неожиданная боль от удара в сердце уняла невыносимую боль от раны, как один яд подавляет действие другого. Меружан приподнялся и сел в постели. На него накинули легкий шелковый халат. Потом он обратился к окружающим:
— Ну что, друзья мои? Стоило мне всего на день оставить войско на вас, стоило всего одну ночь поспать спокойно, и вы уже прозевали, что происходит вокруг, и враг окружил нас. И притом самый страшный враг — моя мать.
Все опустили головы, устыдившись и не находя, что сказать в свое оправдание. Меружан, между тем, повторил:
— Пусть послы войдут.