— Я отказываюсь от поединка с больным — это все равно, что драться с трупом, как бы я ни жаждал мести.
Меружан пришел в ярость.
— О князь Рштуни! — воскликнул он. — Твое великодушие уязвляет сильнее, чем удар копья — если, конечно, тебе удался бы столь славный подвиг! Да, твоя жена убита по моему приказу, и священный долг мести обязывает тебя требовать ответа за ее кровь. И ты не смеешь отказываться от поединка!
Он снова погнал коня на князя Рштуни. Но между ними с криками бросились персидские воины:
— Пусть наша кровь разделит тебя с рштунийским князем! Битва принадлежит нам!
И Меружан отступил.
С обеих сторон воины снова ринулись в бой, снова раздался смертоносный лязг оружия. Одни наносили удары копьями, другие мечами. Рштунийские горцы отражали их легкими кожаными щитами, персы — тяжелыми, окованными железом.
Меружан поставил вместо полководца Карена одного из своих храбрых соратников и, покинув битву в самом ее разгаре, поспешил в сторону Нахичевана, к тем холмам, на одном из которых находилась его мать. За ним следовало несколько полков хорошо вооруженных всадников. Серые клубы пыли плотной завесой окутали дорогу, по которой двигалась его страшная конница; она неслась вперед без остановок и без передышки.
Гурген, старый полководец княгини Арцруни, еще издали заметил быстрое приближение Меружана и поспешил к своей госпоже.
— Видишь, госпожа, я не ошибся. Меружан идет на нас. Идет, чтобы вступить в бой со своими подданными и со своей матерью. Если он одолеет, то, без сомнения, уведет в плен и тебя, госпожа.
— Куда уведет? — скорбно спросила несчастная женщина.
— В Персию. Туда, где в темных подземельях крепости Ануш томится армянский царь. Туда, где заключена армянская царица. Уведет к ним...
— Ужели он будет столь жесток?
— Его жестокость беспредельна, как и его высокомерие.
Материнское милосердие и причиненное безжалостным
сыном горе боролись в ее истерзанном сердце. Со слезами на глазах княгиня обратилась к старому воину:
— Да исполнится воля Всевышнего. Нам, жалким смертным, не дано изменить ее. Пусть придет этот неблагодарный! Вступите в бой с войском, но не поднимайте руки на него самого.
Тень недовольства прошла по иссеченному морщинами лицу старого военачальника, и в его умудренном взгляде сверкнул гнев. Но он сдержал свои чувства и ответил довольно мягко:
— Мы никогда не подняли бы меч на своего князя и господина, если бы он сам не поднял его на все, что свято для нас. Ведь он посягает на нашу жизнь, на нашу веру, на само существование нашего государства!
— Христианский долг повелевает нам, Гурген, прощать заблудшего не раз, а много раз.
Старый полководец недовольно замолчал.
Юный Артавазд стоял рядом и весь кипел, слушая распоряжения княгини. Он не выдержал:
— А я подстрелю его! Теперь-то я знаю, как надо...
Он чуть было не проболтался о своей ошибке на Княжьем острове, когда еще не знал, что Меружан носит под одеждой кольчугу.
Княгиня печально посмотрела на пылавшего гневом юношу и ничего не сказала: в его сердце кипел дух мести всего юношества Армении.
Меружан со своей конницей был уже совсем недалеко от холма, на котором находилась его мать. Он быстро повернул к склону, где проходила единственная дорога, ведущая на вершину.
Старый Гурген оставил возле княгини отряд телохранителей, а сам во главе остальных васпураканцев поспешил навстречу врагу. Бой разгорелся у развалин сожженного Меружаном Нахичевана. В считанные минуты воспураканцы соорудили против него крепкий вал из камней разрушенного города. Укрывшись за ним, они осыпали врагов стрелами. Многие закладывали камни в пращи, и обломки разоренного Меружаном города обрушились на его же голову. Князь, презирая опасность, вел конницу напролом. Его воины были в доспехах и вооружены только мечами и копьями; чтобы пустить в ход это оружие, им надо было подойти вплотную к противнику, и они рвались вперед. Васпураканцев охватило яростное неистовство, и в воинов Меружана летело все, что попадалось под руку. В пылу боя они забыли наказ своей госпожи и не делали исключения для ее сына.
Копья и мечи, стрелы и секиры, пожалуй, не причинили бы вреда закованному в медные доспехи исполину: он был весьма искусен в обращении со щитом. Но камни, градом сыпавшиеся из тысяч пращей, могли за короткое время погрести его под собою. Тем не менее Меружан приказал прорвать заграждение и двигаться дальше.
Всадники бестрепетно ринулись на приступ; они крушили сразу и вал, и его защитников. Меружан бросился в самое пекло. Вдруг увесистый камень попал в лоб его коню. Тот вздрогнул, зашатался и грохнулся наземь. Он завалился на тот самый бок, где у Меружана была рана на бедре. В горячке боя князь совсем забыл о ране. Повязка ослабла, от сильного удара рана открылась и начала кровоточить.
Мать увидела, что сын упал. Свет померк в ее глазах. С душераздирающим воплем княгиня вскочила и, бия себя в грудь, кинулась к Меружану. «Безжалостные... жестокие...» — кричала она и все рвалась к сыну, хотя ослабевшие ноги почти не держали ее. Княгиню с трудом вернули обратно, уверив, что пострадал конь, а не всадник.
У матери немного отлегло от сердца, когда она увидела, что конь очнулся, поднялся на ноги, и Меружан снова в седле.
Но кровь из его раны продолжала струиться и, стекая с седла, уже прочертила на боку и животе белого коня несколько тонких извилистых ручейков. Один из телохранителей заметил кровь, но решил, что это конь поранил себя при падении, и потому никому ничего не сказал.
Когда Меружан вновь очутился в седле, бой разгорелся с новой силой. Его воины уже прорвали кое-где каменный вал и проникли за него. Васпураканцы отошли назад, продолжая издали метать камни и стрелы. И тут один из телохранителей Меружана обратил его внимание на то, что делается в другом конце битвы:
— В стане смятение, господин мой!
Меружан кинул взгляд в ту сторону.
— Я ждал этого!.. — вскричал он, побледнев как смерть. Там дерутся пленные!
Он забыл о матери и ринулся к пленным.
Самвел, который прорвал однажды то крыло персидской армии, где находились пленные, появился снова, на сей раз с большими силами. Он молнией рассек кольцо охраны и кинулся в самую гущу своих соотечественников.
— Настал миг избавления! — вскричал он, — Разрывайте же ваши оковы!
Словно воплощенное мщение, пленные, все как один, бросились на охрану. Одни сражались голыми руками, другие — своими цепями. Многие кинулись к персидским шатрам, в мгновение ока разнесли их и напали на персов, орудуя опорами шатров как дубинами. Весь стан был разгромлен. Пощадили только пурпурный шатер князя Мамиконяна, в котором лежало тело отца Самвела. Всеобщая ярость перехлестывала через край. Сражались мужчины, сражались женщины, сражались старики и дети. Даже служители церкви, бывшие среди пленных, приняли участие в кровавом побоище. Тысячи рук поднялись на своих поработителей.
Самвел вихрем носился из конца в конец и всюду проявлял чудеса героизма. Он прорезал клокочущую гущу пленных, как огненная молния ударяет в сухие камыши. Когда резня достигла ужасающей силы и кровь лилась уже не ручьями, а реками, Самвел вскричал:
— Довольно! Надевайте свои оковы на своих мучителей. Господь предал их в наши руки. Теперь уже мы у ведем их пленниками в нашу страну.
Меружан подоспел, когда весь стан кипел, охваченный смятением. Пленные взбунтовались все до единого и сражались с бешеным неистовством. Но ворваться в гущу пленных он не успел: дорогу преградил мокский князь Ваграм, который стоял со своими войсками в засаде в болотистых зарослях Аракса.
Мокцы возникли на пути Меружана так внезапно, что на его гневном лице мелькнула та горькая, зловещая усмешка, которая всегда появлялась в особо тревожные минуты. С коротким горьким смешком он воскликнул:
— Только вас мне нехватало, нечистая сила с Мокских гор!
— Колдуны же не боятся нечистой силы! — отозвался князь Ваграм.
У этой перепалки были свои корни: в народе говорили, что мокцы якшаются с нечистой силой, Меружан же слыл колдуном.