Самвел слышал вещи, о которых и не подозревал, и был в полном недоумении.
-При чем тут твой главный евнух? Что ему до всего этого? — спросил он и взглянул в упор в искаженное волнением лицо молодой женщины.
Ормиздухт покраснела, потом побледнела, потом покраснела и побледнела еще раз, словно ребенок, которого поймали за руку на краже.
— Прости мне мое простодушие, Самвел, и верь, верь в мою невиновность, — сказала она со слезами в голосе. — Столько лет этот негодяй состоит у меня в евнухах, но мне и в голову не приходило, в чем на самом деле главная его обязанность. Я, конечно, не могла не видеть, что он получает много писем и сам их много посылает, но считала, что все это в порядке вещей: ведь в Тизбоне, особенно при дворе, у него большие связи и знакомства, это я знала. Но сегодня я просмотрела его бумаги и узнала из них, что у него и здесь большие связи. В его распоряжении много людей, среди них есть и армяне, и они шлют ему известия со всех концов вашей страны, где что делается или готовится. И за это он хорошо платит. А все, что узнал, тайно передает в Тизбон и получает оттуда приказы.
— Выходит, он был тайным соглядатаем в нашем доме и только прикрывался должностью главного евнуха? — воскликнул Самвел, вне себя от возмущения.
— Выходит, что так. Ему было велено все передавать в Тизбон, — тихо отозвалась персиянка.
«Вражеский приспешник обосновался в нашем доме, а нам столько времени и в голову не приходило! — с досадой подумал Самвел. — И мы еще жалуемся, что наши дела идут плохо! Вводят в дом невестку, дают за нею богатое приданое и в счет приданого добавляют еще своего шпиона, скрывая его в толпе слуг и рабов... И это у них называется — породниться домами! О вероломная дружба персидского царя!..».
Он повернулся к мачехе.
— Ты, Ормиздухт, так чиста душою, что я никогда не осмелюсь оскорбить твою ангельскую безгрешность даже тенью подозрения. Но ты хоть понимаешь, как это низко — выслеживать и вынюхивать в чужом доме?
— Понимаю, — ответила она голосом, в котором слышны были и глубокое негодование и безутешная печаль. — Понимаю и вижу, какие горькие плоды это приносит. Меня ужасает, что вокруг льется кровь, что отцы и матери томятся в оковах, а дети, осиротевшие и бесприютные, попадают в руки палачей. Выносить такие жестокости — выше моих сил.
— Но ведь этого желает твой брат...
— Не кори меня, Самвел, делами моего брата! У персидских царей нет сердца. Свой трон они воздвигают на трупах, — так говорят наши мудрецы.
Самвел погрузился в размышления. Ормиздухт прервала затянувшееся молчание.
— Не печалься, Самвел. Я хочу успокоить свою совесть и нынче же утром прикажу готовить караван для далекого путешествия: отправлюсь в Тизбон, брошусь в ноги брату и слезами смягчу его гнев. А если его не тронут слезы сестры, тогда ее кровь, родная ему кровь, зальет подножие братнего трона.
— Я знаю, что ты способна на большие жертвы, Ормиздухт, — ответил юноша, — а милосердие твое безгранично. Но слишком поздно... Обстоятельства настолько осложнились, что вспять уже ничего не повернуть, и твое заступничество вряд ли поможет предотвратить грядущие бедствия.
— Но твоя жизнь в опасности, Самвел! Я уверена, что главный евнух — ты ведь сам говоришь, что он грязный шпион! — уж, конечно, внес и твое имя в список неблагонамеренных...
— Я тоже уверен, — сказал Самвел. — Уповаю на милость Божию.
Он опять погрузился в раздумье и, помолчав, с горькой усмешкой добавил:
— Не забывай, что во главе войска — мой отец и мой дядя. Уж меня-то, надо полагать, они пощадят.
— Им приказано не щадить ни друзей, ни родных, — вздохнула Ормиздухт и с еще большей настойчивостью стала упрашивать пасынка, чтобы он подумал о собственном спасении и хоть на время, пока буря пронесется, уехал куда-нибудь.
— Вот это уже непростительно, Ормиздухт, — отозвался Самвел с улыбкой, вызванной заботливостью и добротой мачехи. — Чему ты меня учишь? Чтобы я, как последний трус, бежал с поля брани?
— Одумайся, Самвел! Ведь опасность угрожает и той, кого ты любишь... — дрожащим голосом возразила персиянка.
— Вот потому-то я и не должен покидать поле брани! — отозвался Самвел, и глаза его заблистали гневом и жаждой праведной мести.
Ормиздухт с какой-то особой завистью вглядывалась в этого юношу, живое олицетворение самоотверженности, в котором так горячо, так негасимо пылало пламя любви.
— Скажи, Ормиздухт, — спросил Самвел, переводя разговор на другое, — все, что ты передала мне, главный евнух сказал тебе сам?
— Я еще и письмо нашла в его бумагах.
— Можешь показать мне это письмо?
— Оно у меня с собой.
Она вынула из кармана пергаментный сверток и передала Самвелу. Юноша пробежал письмо, задумался, потом спросил:
— Можешь оставить его мне?
— Отчего же нет, если надо.
— А твой главный евнух не спросит, куда делось письмо?
— Ты шутишь, Самвел?! Кто он, чтобы задавать мне вопросы? Тут же велю вздернуть его на первом дереве прямо во дворе! Разве ты не знаешь, сколько слуг ждут моих повелений? — в Ормиздухт заговорили гнев и уязвленная гордость царской дочери.
Она встала, готовясь уйти.
— Я слишком у тебя задержалась... вот и петухи пропели... Самвел тоже встал.
— Теперь у меня немного отлегло от сердца, — сказала персиянка, с нежностью глядя, своими прекрасными глазами на молодого князя. — Переубедить тебя я не сумела, но ты хоть будешь знать, что делать.
— Благодарю, Ормиздухт! Благодарю тебя за безграничную доброту и за непритворное участие. Я так многим обязан тебе! Персиянка взяла свое покрывало и маску.
— Ах, прости, Ормиздухт! — воскликнул юноша. — Я так растерялся, что даже не спросил, как ты прошла ко мне и как думаешь возвращаться.
Ормиздухт усмехнулась.
— Ты же видел, я пряталась под всем этим (она показала на покрывало и маску). Так же пойду и обратно. Меня примут за одну из служанок.
— Позволь хоть проводить тебя до твоих покоев.
— Не надо. Во дворе ждут двое слуг, они меня проводят. А если рядом будешь ты, это может меня выдать.
А слуги знают, что под черным покрывалом скрывается их госпожа?
Не знают. Они доставили меня сюда, как одну из моих служанок и останутся в этом убеждении. Ведь не в первый раз мои служанки приходят к тебе по разным делам.
Молодая женщина надела маску, и закуталась в покрывало. Самвел еще раз от всего сердца высказал ей свою искреннюю благодарность и проводил до дверей. Из темноты вынырнул Юсик.
— Проводи эту женщину, — сказал Самвел. — Во дворе ожидают слуги госпожи Ормиздухт, сдашь им с рук на руки.
Юсик поднес палец к губам. Какая-то догадка мелькнула в его уме.
В голове Самвела тоже мелькнула мысль, но совсем другая.
— Ну что бы Ормиздухт прийти хоть немного раньше! — подумал он.
Самвел вспомнил о письмах, которые отправил князю Гарегину Рштуни и своей дорогой Ашхен.
XV КНЯЖНА ИЗ ГОРНОЙ СТРАНЫ
Женщина, с ног до головы закутанная в черное покрывало, шла по извилистым улочкам замка Вогакан медленными, неуверенными шагами: ноги ее не держали. Едва она рассталась с Самвелом, ее охватила эта болезненная, изнурительная слабость, которая следует обычно за вспышкою возбуждения.
Один из слуг шел впереди и нес горящий фонарь, другой шел следом за нею. За всю дорогу она не произнесла ни слова. Безмолвно и беспрепятственно проходили они ворота за воротами, хотя всюду стояла вооруженная стража. На фонаре горел родовой знак Ормиздухт; этого было достаточно: часовые понимали, что женщина, которая проходит мимо них, принадлежит к женской прислуге персидской госпожи.
Во всем замке царила какая-то необычная, гнетущая тишина. Лишь изредка с высоких башен раздавались лязг железа и