— Васак! — раздался голос узника. — Построй скорее мои храбрые полки... Вперед, на страну персов... Воздадим Шапуху за его наглость!
Царь говорил во сне со своим верным спарапетом.
Слезы снова затуманили взор главного евнуха.
Царь резким движением выпростал правую руку и, угрожающе взмахнув ею, зарычал:
— Я сожгу тебя заживо в пламени твоей столицы, вероломный Шапух!
Левая рука, скованная с правой одной цепью, потянула ее к себе, и обе руки, лязгнув оковами, упали ему на грудь... Он на мгновение очнулся, открыл глаза и снова смежил их. Тут главный евнух осмелился подойти поближе и, остановившись в одном шаге от царя, позвал:
— Государь!
Тот не просыпался.
— Государь! — повторил он.
Царь поднял голову и мутными со сна глазами взглянул на стоявшего перед ним человека.
— Наглец! Хоть ночью оставь меня в покое.
Он думал, что это тюремщик.
— Государь, узнай же своего слугу... — со слезами в голосе взмолился евнух.
— Моего слугу?.. — повторил царь с горьким смехом. — Где твоя совесть! Сколько времени ты был моим палачом, а теперь вдруг стал слугою?
Посетитель, не в силах более сдерживать свои чувства, кинулся на колени, обнял ноги своего государя и вскричал, обливая кандалы горючими слезами:
— Государь, очнись, взгляни на меня! Я же твой слуга... твой раб... твой верный Драстамат.
— Драстамат?! — воскликнул, оттолкнув его, царь. — Кто из богов возвратил бы мне Драстамата, отважного и верного моего слугу... Прочь от меня, ночное видение, прочь! Я потерял сподвижников... Бог покарал меня — я их никогда не увижу.
— Один из них ждет твоих повелений, государь.
Несчастному узнику казалось, что все, что он видит и слышит, — всего лишь продолжение его сновидения. Только теперь он вгляделся в своего посетителя и спросил, пораженный:
— Кто это?
— Твой слуга Драстамат, государь.
Ошеломленный царь вскочил и бросился к нему.
— Драстамат! Откуда ты? Как тебя пустили сюда?! Боже, какое счастье! Подойди же, Драстамат, подойди, дай обнять тебя!
Главный евнух снова опустился на колени и припал к стопам царя. Тот поднял его своей мощною дланью.
— Эти поцелуи не облегчат моих цепей, дорогой Драстамат. Расскажи лучше, откуда ты, как сюда попал, что делается на свете.
В волнении он сделал несколько шагов по темнице, потом присел па солому. Главный евнух остался стоять, охваченный сомнениями и колебаниями. С чего начать? И что рассказывать? Ему было что поведать своему государю, но известия эти были столь горестны и неутешительны, что он не хотел еще более омрачать сердце царя, и без того полное скорби.
— Что же ты молчишь, Драстамат? — спросил узник, заметив его нерешительность. — Ты думаешь, Аршак столь слаб сердцем, что не выдержит новых ударов? Я и без тебя о многом догадываюсь... Из этого каменного мешка я каждую минуту, каждую секунду вижу, что делается там, в моей Армении. Но скажи, как тебе позволили войти сюда? Это меня поражает.
Главный евнух начал рассказывать. Разлученный со своим государем, он остался с армянской конницей, персы задержали Тизбоне. Вскоре Шапух отправился в поход на кушанов и дошел до их столицы. В составе его войска была и прославленная армянская конница, а с нею и Драстамат. Тамошний царь, тоже Аршакид, вышел со своими силами навстречу Шапуху, и началась кровавая битва. Персы были разбиты, и Шапух пытался спастись бегством, но это ему не удалось: отряд кушанов окружил персидского царя и взял его в плен. Однако Драстамат во главе армянской конницы ударил на кушанов и отбил Шапуха. Вернувшись в Тизбон, царь царей созвал диван, всенародно осыпал укорами своих военачальников и с горечью поставил им в пример отвагу армян.
— Потом, государь, Шапух обратился ко мне и сказал: «О Драстамат! Тебе я обязан жизнью, ты спас меня от позорного плена. Проси же любую награду: славу, почести, власть, богатство. Клянусь священной памятью своих предков: что бы ты ни попросил — получишь». Но я не попросил ни богатства, ни славы, государь. Я попросил, чтобы мне дали право попасть в крепость Ануш и повидать моего государя.
— И тебе позволили?
— Да, государь. Шапух и думать не мог, что я попрошу об этом. Когда я высказал свое желание, он сделал жест, выражающий высшую досаду, и, сожалея о своей клятве, сказал: «Невозможного ты просишь, Драстамат. Законы Персии запрещают не только посещать узников крепости Ануш, но даже упоминать о них. Проси чего-нибудь другого. Мои сокровищницы полны золота и каменьев, сонмы народов и племен покорны моей власти. Проси любую из покоренных стран — ты ее получишь». Я и второй раз попросил того же. Он дал клятву при всех и не мог не исполнить ее.
По мрачному лицу узника скользнула горькая усмешка.
— Давно ли он стал держать свои клятвы? Мне он тоже клялся... тоже многое обещал... и в конце концов обманул. Царским перстнем оттиснул он на соли царский знак вепря и прислал мне, а это — самая священная клятва по законам персидских царей. Пригласил меня к себе, чтобы заключить договор о мире и сердечной дружбе и с миром отправить обратно в мою страну. А вместо этого — вот куда отправил!
Голос его пресекся от волнения. После минутного молчания царь заговорил снова.
— Честь и слава твоей самоотверженной преданности, Драстамат! Ты всегда хранил верность своему царю, и твое теперешнее деяние достойно венчает в моих глазах все те жертвы, которыми ты так много раз подтверждал величие своей души. Хвала и благодарение Всевышнему! Теперь только я поверил, что он не совсем еще отвернулся от меня. Я жаждал увидеть человека из моей страны — и Бог послал мне его!
Драстамату доставили глубокое удовлетворение слова его государя. Он сказал далее, что прибыл в крепость с указом персидского царя, который дает ему право поместить своего государя в условия, подобающие особе царского рода, всячески облегчить его положение и всячески утешить в его горестях.
— Слишком ничтожно было бы такое утешение, Драста-мат, — невесело отозвался царь Аршак. — Мне теперь все равно, спать ли на охапке соломы или на мягчайшем ложе. И не менее безразлично, пью я воду из этого черепка или из золотой чаши. Не лишения, не тяготы тюремной жизни терзают меня. Меня терзает только одно: я здесь, а моя осиротевшая страна стала добычей жестоких врагов...
Последние слова царя так взволновали Драстамата, что он не мог произнести ни слова. Узник продолжал:
— Отчего ты молчишь, Драстамат? Говори же! Какие вести из Армении? Что замыслил Шапух? Что думают наши нахарары? Хоть ты и из Тизбона, но, уж конечно, многое слышал и многое знаешь.
Драстамат и вправду многое слышал и многое знал. Но мог ли он рассказать все это царю? Он решил выждать, чтобы царь спрашивал сам.
— Кто встал во главе моих войск?
— Мушег Мамиконян, государь.
Что-то, похожее на радость, блеснуло на угрюмом лице узника. Он обернулся к неподвижной фигуре на каменной пьедестале.
— Слышишь ли, о князь Мамиконян? Твой сын — теперь спарапет моего войска! Я уверен, что доблестный сын доблестного отца не уронит чести своего преданного родине рода. Я помню его еще совсем отроком, когда он только начал ездить верхом; видел несколько раз на ристаниях, видел и в боях, когда он стал уже юношей. С самого нежного возраста звезда отваги сияла на его челе. Он был горд, как и его отец, и самолюбив. Однажды я сказал ему: «Вот назначу тебя смотрителем дворцового птичника». Он оскорбился до слез! Тогда ему было лет двенадцать, не больше.
Отец, казалось, слышал похвалы сыну, и его мрачное, полное угрозы лицо словно говорило: «Месть за отца вдохновит Мушега; не будь он сыном своего отца, если не набьет травой чучела сотен персидских полководцев и не отправит в подарок подлому Шапуху».
Узник продолжал расспросы.
— А где царица?
— Укрепилась в крепости Артагерс, государь. У нее двенадцать тысяч отборных воинов.