Меружан подъехал было к ним.
— Не приближайся, Меружан! — закричали женщины.
— Потуши огонь! — рыдали дети.
Меружан поднес руку к глазам. Что это он отер? Ужели его каменное сердце способно исторгнуть слезу?! Но детский плач раздробил камень и сокрушил скалу...
Он повернул к ближайшим городским воротам. Там шла ожесточенная ссора между горожанами и сторожившими ворота персидскими воинами.
— Хотят открыть ворота! — доложили ему.
— Бейте их! — приказал он.
И персы с оружием в руках кинулись на его горожан. Он проехал мимо.
Меружана сопровождал один из персидских военачальников. Когда они немного отъехали, перс сказал:
— Долго сопротивляться не сможем, князь.
— Это почему?
— Мы только что сами видели: горожане хотят открыть ворота и впустить врага.
— Потому я и приказал перебить их.
— Всех же не перебьешь...
— Всех перебьем, если не образумятся!
— Мы не сможем драться сразу и с внутренним и с внешним врагом.
— Не сможем драться — сможем умереть, надеюсь.
— Так оно и будет... Но не лучше ли, пока не рассвело, воспользоваться ночной темнотой, прорвать кольцо врагов и
уйти из города?
_Это не так-то просто — прорвать кольцо озверевших
рштунийцев. Город надо защищать до последнего. Как только рассветет, мы примем бой.
Персидский вельможа промолчал. Они повернули к другим городским воротам, которые тоже находились под усиленной охраной.
Ночь прошла в адской свистопляске огня и пожаров. А едва настало утро, на развалинах обращенного в пепел города началась кровавая резня. Ночью гибли дома, днем люди, их жители.
Едва чуть-чуть поредела предутренняя мгла, едва птицы своим веселым щебетом возвестили о скором появлении долгожданного дневного светила, одни из ворот города рухнули. Они пали под двойным натиском: горожан изнутри и осаждающих снаружи. В город толпою ворвались разъяренные горцы.
«Христиане — в сторону!» — прогремел единый клич из тысячи глоток.
Жители города, забыв о понесенных тяжелых потерях, присоединились к сжигавшим их дома, обездолившим их горцам и вместе обрушились на персидские войска. В ход пошли копья и мечи. Сверкала обнаженная сталь, слышался стук щитов. Персидские войска в этой гибельной схватке бились отчаянно, каждый старался, умирая, унести с собою побольше врагов. Меружан Арцруни истощил все свое красноречие, ободряя их, ибо приказы уже не действовали. Он словно молния переносился с улицы на улицу, едва замечал, что там персы слабеют.
Тем временем еще один человек угрюмо следил с высоты цитадели за всем, происходящим внизу. И чем дальше, тем сумрачнее и безнадежнее становилось его лицо. Подданные Меружана объединились с врагами Меружана и вместе громили персидское войско. «До чего же ложны наши представления об армянском народе», — думал он, и его озлобленное сердце наполнялось невыносимой горечью.
Это был Ваган Мамиконян, который после бесплодного спора с княгиней Амазаспуи вышел посмотреть, что делается в городе.
Солнце еще не взошло. Но утренний сумрак начал редеть, и окрестности постепенно становились все виднее.
С высоты цитадели он заметил, что прямо в его сторону направляется отряд горцев. Предводительствовал ими крупный осанистый мужчина, которого едва можно было разглядеть из-за щитов закованных в панцири телохранителей. Подъехав ближе, он поднял голову, окинул взглядом цитадель и увидел стоявшего наверху Мамиконяна.
— Князь Мамиконян! Что же ты прячешься наверху, как трусливая лисица? Спускайся вниз, сразимся в поединке и положим этим конец кровопролитию. Ты уже запятнал благородство своего рода, не позорь же хоть его мужества!
— Не пристало нам брать уроки благородства у горцев, князь Рштуни! Если ты не хотел проливать кровь тысяч невинных жертв, если ты не хотел обращать в пепел тысячи домов, надо было сделать этот вызов раньше, пока еще не пролилась кровь. Тогда я с готовностью вышел бы из города и померился с тобою силами в единоборстве. Но раз уж ты начал войну столь бесчеловечно, пусть так и идет до конца...
— Бесчеловечности горец научился у тебя, князь Мамиконян! Тот, кто воровски пробирается в беззащитный замок своей сестры и выкрадывает ее из неприкосновенной супружеской опочивальни, не смеет даже заикаться о благородстве!
Князь Мамиконян не нашелся, что ответить: оскорбительные слова зятя поразили его в самое сердце. Он обратился к охранявшим цитадель персидским войскам и приказал защищаться до последнего.
Гарегин же Рштуни приказал своим горцам идти на приступ.
Армения, будучи страной горной, всегда имела в войсках особые отряды воинов, так называемых скалолазов. Они умели взбираться по немыслимой крутизне, поэтому их использовали, когда брали приступом крепости и замки, которые, как правило, строились в Армении на вершинах высоких и неприступных утесов.
Но горцы Рштуника и Мока, выросшие среди камней, вскормленные горами, с детства привыкли лазать по скалам с ловкостью ящерицы. Они все были прирожденными скалолазами. Однако теперь перед ними возвышался исполинский отвесный утес, и справиться с ним было не так-то просто. А на вершине этой каменной горы стояла могучая цитадель, и в ней была заключена их любимая госпожа.
На приступ пошли с западной стороны крепости, выходившей на озеро. Тут в цитадель вел один-единственный ход, к которому надо было добираться по своего рода каменной лестнице — по уступам, высеченным в скале. И если на этом пути по недосмотру природы попадались хоть какие-то упущения в смысле неприступности, их возместило искусство человека, воздвигнув стены и башни, которые рядами тянулись до самого верха.
Рштунийские скалолазы начали забираться по скале. Они были вооружены железными крючьями, и с их помощью удерживались на отвесном склоне. На бесстрашных и дерзких героев обрушился сверху град стрел, однако скалолазы были защищены привязанными к плечам широкими кожаными щитами в форме больших балдахинов. Стрелы ударялись об эту непробиваемую преграду и падали вниз, словно безобидные перья.
— Метать камни! — приказал Ваган Мамиконян.
И хлынул страшный каменный град. Сотни рук закладывали в пращи тяжелые камни и, раскрутив их в воздухе, пускали вниз. Кожаные щиты скалолазов были бессильны против этого каменного обстрела. Камни сбивали горцев и своею тяжестью скатывали их вниз.
Тем временем с северной стороны цитадели приступ велся совсем иначе.
Более двухсот рук толкали вперед безобразное деревянное чудовище, огромную тяжесть которого еле-еле выдерживали толстые колеса. Оно было похоже на низкую арбу, какие в ходу у армянских крестьян. Разница была лишь в том, что крестьянскую арбу тащат запряженные впереди животные, а колеса этого сооружения вращали люди, спрятавшись под толстым настилом так, что их совсем не было видно.
Руки людей разравнивали путь кирками и лопатами, и чудовище, словно воплощение неотвратимой гибели, медленно ползло вперед. Его мрачный, угрожающий вид поверг осажденных в ужас, и все силы были брошены на борьбу с ним. Сверху стали метать камни. Однако они ударялись о толстую обшивку и отскакивали в сторону. Чудовище ничего не замечало и невозмутимо продолжало свое неумолимое продвижение вперед.
Это был страшный пиликван — гигантская землеройная машина, крот, которым пользовались для подкопов под стены крепостей и замков.
С трех сторон цитадель возвышалась на высокой, отвесной и потому неприступной скале, и лишь с четвертой ее скалистый бок был не так крут, почему и был укреплен толстыми стенами и башнями.
Чудовище подползло и, надменно подняв свою страшную голову, оперлось на стену, как на мягкую подушку. В его скрытых от глаз недрах было спрятано множество людей, вооруженных лопатами, кирками и молотами. Они начали подкоп под стену. Только огонь мог спасти крепость от этого врага. Сверху начали кидать горящую паклю, но гигантскому кроту все было нипочем: деревянную обшивку покрывал толстый слой мокрого войлока. Огненные мячики, падая на него, шипели и сразу гасли, распространяя вокруг запах гари.