Княжна еще раз поцеловала матери обе руки и вышла.
Княгиня осталась одна. Никогда еще ее светлый ум не блуждал, не находя верного пути, в столь беспросветной тьме, как в то утро, никогда еще она не была так беспомощна перед сложностями жизни. Как ни ломала княгиня голову, выхода из положения она не находила. В ней боролись противоречивые материнские чувства. Как принять сына?.. Заблудшего... но дорогого! Допустим, она простит, не доведет до разрыва, уповая, что своим влиянием исправит его, заставит свернуть с гибельного пути. Но простит ли его народ? Может ли народ простить того, кто начал против него открытую войну, чтобы или подчинить своей злой воле или предать мечу? Эти горькие, эти скорбные мысли обуревали княгиню, когда вошел городской голова и, несколько раз поклонившись еще издали, подошел и молча, со смущенным, растерянным лицом, встал перед своей госпожой.
Княгиня несколько раз предложила ему сесть, но глубокий старец, несмотря на преклонный возраст, остался стоять, выражая тем, по старинному обычаю, почтение своей госпоже.
— Как обстоят дела, Гурген? — спросила она.
— Обо всем сделаны распоряжения, сиятельная госпожа, — печально ответил старец. — Все будет так, как ты изволила приказать.
Он начал перечислять и подробностях, как будет проходить встреча Меружана и какие на этот счет сделаны распоряжения.
— Так ты думаешь, Гурген, что беспорядков не будет? — спросила княгиня, не совсем успокоенная отчетом главы города.
— Не только думаю, но и уверен, госпожа. Никаких беспорядков не будет. Горожане очень злы на князя, это верно, но руки на своего господина они не поднимут. В этом я уверен, госпожа, твердо уверен.
При последних словах он несколько раз утвердительно кивнул головой и продолжал:
— Где же священник? Что-то он запаздывает. Проповедь его была, правда, длинновата, но зато страсти совершенно улеглись. Он привел примеры из Евангелия, ссылался на пророков и апостолов. После проповеди народ все не расходился: толпились во дворе и горячо спорили. Святой отец подходил то к одной кучке, то к другой, говорил с людьми, советовал, успокаивал. Другое дело, если бы князь прибыл с персидскими войсками — тогда, что и говорить, горожан не сдержать бы. А теперь он едет всего с горсткой воинов — притом армян.
— Но забывших, что они армяне, — с горечью прервала его княгиня.
Вошел дворцовый иерей.
— Вот и святой отец, — сказал городской голова.
Седовласый, но еще бодрый священнослужитель приблизился и поздоровался.
— Садись, святой отец, — предложила княгиня. Священник сел и тоже начал рассказывать о принятых им мерах.
Молодая княгиня, выйдя с детьми из зала, прошла прямо в свою опочивальню. Из двух ее детей сын был старше, он понимал, что сегодня приезжает отец, помнил и отца, и то, что тот уехал в Персию.
— Мама, — спросил он, обхватив ее за шею, — а отец привезет лошадку?
— Какую лошадку? — с трудом выговорила мать.
— Не знаешь, что ли? Когда он уезжал, я сказал: «Привези лошадку, маленькую лошадку!». Он меня поцеловал и сказал: «Привезу, совсем маленькую привезу. Вот такую». — И ребенок показал рукой, какую именно.
— У нас же много лошадей, сынок.
— Наши большие, совсем-совсем большие, а я хочу маленькую, чтобы сам мог садиться.
— Слуги тебя подсадят.
— Я не Нушик, чтобы меня подсаживали! Я хочу сам. Нушик ласкательно звали его маленькую сестру Мигрануш. Замечание брата, видимо, обидело маленькую Нушик; она птичкой взлетела на тахту, оседлала одну из подушек и, болтая ножками, воскликнула:
— Видишь, я тоже сама умею!
Мать еще раз обняла и поцеловала обоих, потом позвала нянек и велела погулять с детьми в саду. Она хотела остаться одна.
Несчастная жена и несчастная судьба! Дети радовались, что приезжает отец, но она радоваться не могла. Она любила своего мужа и всегда находила утешение в этом своем чувстве. А теперь? Как любить отступника, как любить злодея? Эта мысль доводила молодую женщину до безумия, ибо ум и сердце ее были не в ладу.
Удалив детей, молодая княгиня уже не могла более сдерживать свою глубокую душевную тревогу. Внутренняя борьба, жестокое противоборство чувств повергли ее в жгучее лихорадочное возбуждение. Еще час... два... и городской глашатай возвестит горестную весть, и все решится...
Положение, в котором она находилась, напоминало последние минуты смертника: он ждет — вот сейчас откроются двери, войдут палачи и поведут его к виселице... Именно так должна она относиться к появлению человека, от которого отвернулся весь мир. И он будет обнимать ее руками, обагренными невинной кровью родных им людей! Есть ли в Армении женщина несчастнее ее? Но она любила... любила его.
Она прижала руку к груди, как бы удерживая бурно бьющееся сердце, стараясь хоть немного унять волнение. Слезы градом катились из очей несчастной страдалицы, но не могли угасить пламени, сжигавшего ее душу.
Эти безмолвные мучения длились долго.
Вдруг она вскочила, словно безумная, и оглядела комнату помутившимися глазами, будто искала чего-то остановившимся взглядом. Сделала несколько шагов к дверям. Сразу же остановилась. Снова, побуждаемая какою-то невидимою силой, подошла к дверям и дрожащей рукою заперла их. Она бродила по комнате из угла в угол, словно лунатик. Подошла к окнам, опустила шторы. Снова подошла к дверям, проверила, заперты ли они. Теперь ее лицо выражало умиротворенность: она нашла способ избавиться от всех треволнений. Начала искать что-то в нишах, перерыла все полки, на которых хранились вещи, но не могла найти то, что было нужно. На глаза ей попался красивый ларчик, в котором хранились принадлежности для рукоделия. Она обрадовалась, как человек, неожиданно нашедший сокровище, кинулась к ларчику, открыла, вытащила маленькие ножницы и некоторое время с восторгом смотрела на эту блестящую вещицу: это было то, что нужно, это успокоит ее, решит все вопросы, которые так и остались нерешенными в ее сердце, все непримиримые противоречия ее чувств.
Она поднесла ножницы острием к бурно вздымавшейся груди. Но они были коротки, — пожалуй, не достанут до сердца... Тогда она раскрыла ножницы и поднесла к горлу.
Но тут словно ангел спасения остановил ее руку. Молодая княгиня отшвырнула ножницы. «Нет! — воскликнула она. — Он не стоит, чтобы я умерла из-за него. Он изменил родине, это верно... Но он изменил и мне!»
Что за сила произвела в ней столь неожиданный переворот? Сила, которая более всех страстей повелевает чувствами женщины — ревность.
«Я хорошо его знаю! — продолжала она горько. — Он не столь низок, чтобы отречься от своей веры, не столь жесток, чтобы растоптать судьбу своей родины, и не столь честолюбив, чтобы потерять голову из-за обещанного персами престола! Но он пошел на все и стал презренным орудием в руках Шапуха, только бы получить его сестру... Мне говорили, что он влюблен в сестру Шапуха, а я не верила... Да, я не верила, что он изменит матери своих детей и будет до того низок, что возьмет в дом Арцруни вторую жену... А что будет со мною? Я должна прислуживать персидской царевне, чистить ей обувь... Прекрасная Ормиздухт станет не только княгиней Васпура-кана, но и царицей всей Армении. А я?.. Нет, нет, он не стоит, чтобы я умерла из-за него... А он для меня — умер...»
Она закрыла лицо руками, и слезы снова потоком хлынули по ее щекам. «Ах, Меружан... Меружан...» — стенала она, заливаясь горькими рыданиями.
В дверь уже несколько раз стучали. Наконец, молодая княгиня услышала, встала, отерла слезы и открыла двери. Вошла одна из ее прислужниц.
— Все готовятся, госпожа, — сказала она. — Прикажешь одеть тебя?
— Принеси черное платье.
— Отчего же черное, госпожа?
— Сегодня день скорби! — с горечью ответила молодая княгиня.
Было четыре часа пополудни.
Небольшой конный отряд несся в облаке пыли по дороге от Аревбаноса на Адамакерт. Чем ближе к городу, тем сильнее гнали они лошадей. Их было совсем немного. Один ехал впереди всех и вез перед отрядом багряный стяг, за ним следовал всадник на белом коне, который казался главою отряда, позади ехало еще девять всадников — всего одиннадцать человек.